Внутри горела лишь одна тусклая лампа, раскачивающаяся на длинном проводе. Её ржавый свет падал на Ваню, который сидел в центре комнаты на массивном табурете. Его руки были разведены в стороны и прикованы тяжелыми цепями к кольцам в бетонных стенах. Из-за натяжения цепей его мощная, широкая грудь была выгнута вперед, обнажая каждый рельефный мускул и свежие бинты на плече, сквозь которые уже проступила кровь.

Он был полуобнажен, в одних лишь армейских брюках. Свет играл на его потном, опаленном жаром битвы теле, подчеркивая пугающую и в то же время притягательную маскулинность. Его голова была опущена, а мокрые пряди черных волос закрывали лицо, скрывая взгляд хищника.

— Соня... ты не должна была приходить, — его голос, низкий и вибрирующий, эхом отозвался от сырых стен. Он даже не поднял головы, но она знала — он почувствовал её запах, как только она переступила порог.

Соня ничего не ответила. Она медленно подошла к нему, и звук её шагов казался оглушительным в этой гробовой тишине. На ней была лишь тонкая черная комбинация из нежного кружева, поверх которой она накинула его старый кашемировый пиджак. В неверном свете лампы её длинные, стройные ноги казались фарфоровыми, а в глазах застыла смесь страха и неистового обожания.

Она протянула дрожащую руку и кончиками пальцев коснулась его напряженного пресса, ведя выше, к пульсирующей вене на шее.

— Ты — агент... Ты лгал мне восемь лет, Ваня. Ты заставил меня оплакивать тебя, пока сам играл в свои шпионские игры, — прошептала она, подходя вплотную.

Ваня резко вскинул голову. Его глаза, налитые кровью и потемневшие от вожделения, впились в неё. Цепи на его запястьях натянулись с противным, резким скрежетом.

— Чтобы уничтожить таких, как Петров и твой брат, мне пришлось сдохнуть для всего мира, Соня. Я отказался от имени, от чести, от права дышать с тобой одним воздухом. Но я ни на секунду не забывал, как пахнут твои волосы.

Соня вдруг решительно перекинула ногу и села к нему на колени, лицом к лицу, чувствуя кожей холод металла и жар его тела. Ткань комбинации задралась, обнажая её бедра. Ваня глухо, по-звериному застонал. Несмотря на оковы, он рванулся вперед, насколько позволяла длина цепей, и зарылся лицом в её шею, вдыхая аромат её кожи.

— Ты ненавидишь меня, — выдохнул он ей в кожу, и его горячее дыхание обожгло её до мурашек. — Так почему ты здесь, Соня? Почему ты дрожишь в моих руках, как пойманная птица?

— Потому что я такая же сумасшедшая, как и ты, — Соня обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. — Ты вырвал мне сердце восемь лет назад, Ваня. И теперь пришло время вернуть долг.

Она прижалась к его губам в требовательном, почти яростном поцелуе. Ваня ответил с удвоенной силой, его единственная свободная от натяжения кисть судорожно сжалась на её талии, сминая тонкую ткань. В этом подвале, среди сырости и крови, их страсть вспыхнула с новой, разрушительной силой. Это был допрос без слов,审判 без судей.

В подвальном помещении взвыла сирена. Красный свет аварийных ламп ритмично разрезал полумрак, превращая камеру в подобие преисподней. Воздух становился всё более спёртым — Соня чувствовала, как невидимая удавка сжимается на её горле. Вентиляция затихла, и в наступившей тишине был слышен только шипящий звук перекрываемых клапанов.

— Соня, уходи! К вентиляционной шахте... там должен быть резервный баллон, быстро! — проревел Ваня. Его голос, сорванный и хриплый, дрожал от нечеловеческого напряжения.

Он рванулся всем телом, и тяжелые стальные цепи впились в его запястья, раздирая кожу в кровь. Каждое движение его мощных плеч отдавалось скрежетом металла о бетон. Соня видела, как вздулись вены на его шее, как пот градом катился по его лицу, смешиваясь с грязью и гарью.

— Нет! Я не оставлю тебя! — Соня вскрикнула, её голос сорвался на рыдания. Она рухнула на колени у его ног, судорожно обхватывая его бедра, обтянутые грубой тканью армейских брюк. В этот миг, перед лицом неминуемой смерти, вся её восьмилетняя ненависть выгорела дотла, оставив лишь пепел и эту безумную, разрушительную любовь. — Ваня, если нам суждено задохнуться здесь, я хочу уйти в твоих руках. Слышишь? Только с тобой!

Ваня посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах, налитых кровью от нехватки кислорода, вспыхнула такая неистовая нежность, что у Сони заложило уши. Это был взгляд человека, который готов перевернуть мир ради одной единственной улыбки.

— Соня... ты сводишь меня с ума... — выдохнул он.

В его теле проснулась какая-то первобытная, нечеловеческая сила. Мышцы на его руках и груди напряглись до предела, превратившись в стальные жгуты. С диким, утробным рыком он рванул руки на себя.

КРА-АК!

Бетонная стена не выдержала. Стальные штыри с противным хрустом вылетели из гнезд, осыпая пол крошкой. Ваня, тяжело дыша, упал вперед, подхватывая Соню на руки. Его ладони, израненные и горячие, прижали её к его мощной, вздымающейся груди. Он не тратил времени на слова — в два прыжка он достиг бронированной двери и, используя инерцию всего своего тела, выбил её плечом.

Свежий, морозный воздух ворвался в коридор, обжигая легкие. Ваня бежал, не чувствуя боли от раны на плече, которая снова открылась и пропитывала его одежду горячей кровью. Но на выходе из подвала их ждал новый кошмар.

Алексей стоял у подножия лестницы. Его лицо, искаженное безумием и торжеством, поблескивало в свете луны. В его руке был зажат пульт с единственной красной кнопкой.

— Какая трогательная сцена, — Алексей оскалился, и этот оскал был похож на оскал черепа. — Ваня, мой верный пес, ты всё-таки выбрался. Но боюсь, финал этой пьесы тебе не понравится. Всё поместье заминировано. Один мой палец — и Лебедевы станут историей.

Ваня замер, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Он прижал Соню к себе еще крепче, его пальцы почти до боли впились в её талию.

— Алексей, отпусти её. Возьми меня, делай что хочешь, но дай ей уйти. Она — твоя кровь!

— Кровь? В бизнесе нет крови, есть только активы, — Алексей рассмеялся, и этот смех заставил Соню содрогнуться. — Выбирай, Ваня. Спасай свою женщину... или спасай того щенка, Ленинграда. Он привязан к бомбе на складе в лесу. У тебя ровно три минуты, пока я не нажму на кнопку.

Ваня замер. Его пальцы, испачканные в собственной и чужой крови, до боли впились в плечи Сони. На его виске бешено пульсировала вена, а в глазах застыло отражение ада. Это был тупик. Шах и мат, разыгранный безумцем на костях собственной семьи.

— Ваня... — Соня пришла в себя, её голос дрожал, но взгляд был непривычно ясным. Она видела, как тяжело вздымается его широкая, израненная грудь, как пот заливает глаза, мешая сосредоточиться. — Ваня, спасай ребенка. Ленинград... он последний из Лебедевых. Если ты не пойдешь, я никогда не прощу себе. И тебе.

— Соня, нет! — Ваня рванулся к ней, но она сделала шаг назад, к самому краю обрыва, за которым высилась старая колокольня.

— Иди! — выкрикнула она, и в её голосе прорезалась сталь, достойная внучки старого Лебедева. — Алексей хочет шахты? Он хочет власть? Пусть подавится. Я выманю его.

Алексей лишь криво усмехнулся, поудобнее перехватывая детонатор. В его глазах не осталось ничего человеческого — только холодный блеск цифр и графиков.

— Тик-так, Ваня. Тридцать секунд. Твой щенок разлетится на атомы вместе с секретным архивом деда.

Ваня бросил на Соню один единственный взгляд. В этом взгляде было всё: восемь лет невыносимой тишины, тысячи несказанных «люблю» и клятва вернуться за ней даже с того света. Он резко развернулся и, словно черная молния, сорвался с места, исчезая в лесной чаще в направлении складов.