Он прильнул к её губам в последнем, отчаянном поцелуе. Это не была нежность — это была яростная попытка запомнить её вкус на вечность. Соня чувствовала вкус соли своих слез и металла его крови. Она вцепилась в его плечи, пытаясь удержать, врасти в него, но он был неумолим, как сама смерть.

[Крючок/Cliffhanger]:

Внезапно небо за панорамным окном почернело. Это не была туча — тысячи крошечных беспилотников, жужжащих, как рой металлических саранчей, заполнили горизонт. Их красные индикаторы мигали в такт пульсу Вани.

В этот момент телефон Сони в её кармане завибрировал. На экране высветилось сообщение, от которого кровь застыла в её жилах:

«Ваня уже нажал на кнопку детонатора, Соня. Но он не знает, что я перехватил сигнал. Через десять секунд твой идеальный муж и твой сын взлетят на воздух вместе с этим поместьем... если ты не выстрелишь ему в затылок прямо сейчас. Выбирай быстрее. Девять... восемь...»

Соня подняла глаза на Ваню. Он стоял к ней спиной, глядя на приближающийся рой дронов, и его рука медленно тянулась к пульту на поясе.

детской поместья Лебедевых время, казалось, замедлило свой бег, превращая каждую секунду в тягучую, раскаленную смолу. Тусклый свет экрана смартфона в дрожащих руках Сони (Соня) казался единственным маяком в надвигающемся хаосе.

Десять секунд.

Всего десять ударов сердца до того, как всё, что ей было дорого, превратится в радиоактивный пепел.

Ваня (Ваня) стоял к ней спиной, и эта спина, широкая и надежная, как скалы Урала, сейчас была единственной преградой между Соней и неминуемой гибелью. Его темная шелковая рубашка цвета хвои пропиталась потом и кровью, облепляя рельефные мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом его движении. Он был сосредоточен, его пальцы, привыкшие к спусковому крючку, теперь с какой-то извращенной нежностью настраивали детонатор. Он готовился уйти красиво, забрав с собой всех врагов.

— Ваня... — её голос был едва слышным шелестом, но в этой тишине он прозвучал как гром.

Соня сделала шаг. Золотая цепь на её лодыжке, этот символ её рабства и его одержимости, жалобно звякнула, проскользив по ворсу дорогого ковра. Когда на таймере вспыхнула кровавая цифра «5», она прыгнула к нему, вцепляясь в его плечи с силой, на которую, казалось, не была способна её хрупкая натура.

Она обхватила его шею, заставляя обернуться, и накрыла его губы своими. Это не был нежный поцелуй возлюбленной — это был яростный, отчаянный захват. В этом поцелуе смешались вкус соли, горький привкус пороха и та самая первобытная страсть, которая всегда связывала их крепче любых оков.

Ваня замер. Его зрачки, залитые лазурным сиянием сыворотки, сузились до размеров игольного ушка. Его палец, уже занесенный над кнопкой смерти, дрогнул. Он издал глухой, утробный рык и, отбросив детонатор, обхватил её талию, прижимая к себе так сильно, будто хотел вжать её в свои кости, спрятать от всего мира в этом последнем акте обладания. Его дыхание, пахнущее крепким табаком и металлом, обжигало её кожу.

— Соня... что ты творишь... — прохрипел он ей в губы, и в его голосе впервые за долгое время промелькнула человеческая мука.

Но Соня не ответила. Пока он тонул в этом поцелуе, её рука, скрытая в широком рукаве сорочки, нащупала рукоять маленького перламутрового пистолета. Она не собиралась убивать своего мучителя и своего спасителя.

В тот момент, когда на экране смартфона мелькнул ноль, Соня, не разрывая поцелуя, выстрелила.

Раздался сухой щелчок, а за ним — звон разбитого металла. Пуля вдребезги разнесла антенну приемника на поясе Вани, разрывая связь с дронами-убийцами.

В ту же секунду здание содрогнулось от чудовищного взрыва. Первая волна беспилотников, потеряв управление, сдетонировала в воздухе, и огненный шторм ворвался в разбитые окна, подсвечивая их сплетенные тела адским багрянцем.

Ваня повалил её на пол, закрывая собой от летящих осколков. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её лица, и в его синих глазах Соня увидела нечто страшное — осознание того, что она только что сделала. Но прежде чем он успел вцепиться в её горло, она сунула ему в руку телефон с тем самым сообщением от её отца.

Ваня вчитался в строки, и лазурный свет в его глазах вспыхнул с такой силой, что Соне показалось, будто само время остановилось.

— Твой отец... — выдохнул он, и его голос был страшнее самого взрыва. — Он только что подписал смертный приговор всей Москве.

Оранжевые всполохи от догорающих обломков беспилотников заливали комнату мертвенным, тревожным светом. Воздух, пропитанный гарью, озоном и терпким ароматом испаряющихся французских духов, казался настолько густым, что его можно было резать ножом. В этой симфонии разрушения каждый звук — треск лопающегося дерева или звон оседающей пыли — отдавался в ушах Сони (Соня) грохотом канонады.

Ваня (Ваня) медленно поднялся из-под груды обломков, словно титан, восставший из руин старого мира. Его некогда безупречная изумрудная рубашка превратилась в жалкие лохмотья, обнажая торс, который теперь казался вылитым из темной бронзы. По его могучим плечам и рельефному прессу змеились свежие порезы, но вместо алой крови из них сочилась густая, лазурная субстанция, мерцающая в полумраке, как жидкий неон.

Его шаги по разбитому паркету были тяжелыми и хищными. Тень Вани накрыла Соню, заставляя её почувствовать себя маленькой птицей перед лицом бури. Он рывком вздернул её на ноги, не заботясь о том, насколько грубы его движения, и впечатал её спиной в уцелевшую стену. Холод бетона мгновенно прошил её кожу, контрастируя с тем жаром, который исходил от тела мужчины.

— Ты совсем лишилась рассудка?! — его рык вибрировал в её груди, заставляя само сердце Сони подстраиваться под этот бешеный ритм. — Ты думаешь, сорвав мой план, ты спасла нас? Оглянись! Мы заперты в клетке, которая вот-вот станет нашей могилой!

Ваня склонился так низко, что их дыхание смешалось в один лихорадочный поток. Его глаза, теперь полностью залитые синим сиянием, не оставляли места для человеческой жалости — там была лишь первобытная, темная страсть и гнев бога, которого ослушалась его верная жрица.

Соня не отвела взгляда. Её фиолетовое платье соскользнуло с одного плеча, обнажая алебастровую кожу, на которой уже начали расцветать темные отметины от его недавней хватки. В её глазах, расширенных от адреналина, горел огонь, который Ваня сам же и разжег своей одержимостью.

— Я хочу, чтобы ты жил! — выкрикнула она ему в лицо, её пальцы мертвой хваткой вцепились в остатки его воротника. — Ваня Лебедев, если ты так жаждешь смерти, то ты получишь её в моей постели! Ты умрешь в моих руках, истощенный моей любовью, а не в этой дешевой груде металла!

Эти слова стали искрой в пороховом погребе его сознания. Ваня издал утробный звук — не то смешок, не то стон раненого зверя. Его рука, огромная и горячая, рванула остатки шелка на её груди. Ткань капитулировала с резким, почти болезненным треском, обнажая Соню перед его пылающим взором.

— В твоей постели? — он прильнул к её уху, обжигая кожу словами, которые пахли кровью и сталью. — Хорошо, Соня. Раз уж ты выбрала этот ад, я покажу тебе, на что способен монстр, которого ты так отчаянно пытаешься спасти.

Он впился в её губы. Это не был поцелуй — это была кара, клеймо, акт окончательного присвоения. Его зубы больно прикусили её губу, и вкус её крови смешался с солью её слез и тем химическим привкусом лазури, что теперь отравлял его самого. Соня выгнулась в его руках, её ногти вонзились в его напряженную спину, разрывая кожу и окрашиваясь в тот самый неземной синий цвет. В этом безумном переплетении боли и экстаза на руинах их дома больше не было ни прошлого, ни будущего — только этот миг, пахнущий смертью и бесконечным вожделением.