— Соня, подожди… — Ваня заставил себя подняться. Каждый шаг стоил ему нечеловеческих усилий, казалось, он идет по лезвиям бритв. Он подошел к ней вплотную, его лицо было мертвенно-бледным, почти прозрачным от потери крови, но взгляд оставался непоколебимым.

Он осторожно коснулся спутанной пряди её волос, убирая её с лица.

— Там, внутри… когда Виктор держал тебя… я видел метку на твоем запястье. Этот штамп «Изумрудного проекта» …

Голос Вани дрогнул, наполняясь болью, от которой сердце Сони пропустило удар.

— Обычное введение этого состава не поможет. Штамм вируса «Поцелуй льда» мутировал в крови ребенка. Чтобы нейтрализовать его, нужно смешать противоядие с костным мозгом матери. Прямое переливание… без анестезии, иначе химическая реакция разрушит формулу.

Соня замерла. Она понимала, что это значит. Ей предстояло пройти через адскую процедуру — извлечение костного мозга в полевых условиях, боль, сопоставимую с тем, как если бы из неё заживо вынимали скелет.

— Сделай это, — твердо сказала она, глядя ему прямо в глаза. В этот момент она была не хрупкой женщиной в разорванном платье, а львицей, защищающей свое дитя. — Я вынесу всё. Только спаси нашего сына.

Ваня притянул её к себе, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая её запах в последний раз перед тем, как погрузиться во тьму госпиталя.

— Я буду рядом. Каждую секунду. Клянусь, если с твоей головы упадет хоть один волосок больше положенного… я лично выжгу этот мир дотла.

Он подхватил её на руки и понес к вертолету. В кабине, под рев лопастей, раздирающих утренний туман, они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Ваня накрыл её руку своей огромной ладонью, и их пальцы переплелись — два израненных воина, две души, скованные одной кровью, летели навстречу своему последнему испытанию.

Стены операционной в частной клинике Лебедевых казались стерильно-белыми, как свежевыпавший сибирский снег. В воздухе застыло напряжение, которое, казалось, можно было резать ножом. Рев медицинских мониторов сливался с тяжелым, прерывистым дыханием Вани (Ваня), который, вопреки приказам врачей, отказался покидать палату.

Соня (Соня) лежала на операционном столе, её кожа была почти прозрачной, а вены на тонких руках казались лазурными нитями. Она отказалась от общей анестезии. Каждая капля её костного мозга должна была быть чистой, не замутненной химией, чтобы вступить в реакцию с противоядием «Изумрудного проекта» и спасти их сына — маленького Ленинграда.

— Начинайте, — выдохнула она, её голос был едва слышен, но в нём была сила, перед которой пасовала сама смерть.

Ваня стоял рядом, его огромная ладонь накрыла её пальцы. Он чувствовал, как её тело содрогалось от каждой манипуляции хирургов. Когда игла вошла в кость, Соня издала тихий, надрывный стон, и её ногти впились в ладонь Вани, пронзая кожу до крови. Он даже не моргнул. Если бы он мог, он бы вырвал свой позвоночник, чтобы избавить её от этой боли. В его глазах, обычно холодных и безжалостных, теперь стояли слезы, которые он не позволял себе пролить последние восемь лет.

— Еще немного, любимая… Я здесь. Я держу тебя, — шептал он, прижимаясь своим горячим лбом к её холодному виску. Его пот смешивался с её слезами.

Процедура длилась вечность. Наконец, ярко-фиолетовый состав, смешанный с золотисто-красным биоматериалом Сони, был введен в крошечную ручку младенца, лежащего в кювезе. Монитор, который еще минуту назад выдавал критические показатели, внезапно издал ровный, обнадеживающий сигнал. Сердце Ленинграда забилось ровно. Смертоносный вирус «Поцелуй льда» отступил перед силой материнской крови.

Соня, увидев, как на щечках её сына проступает первый за долгое время румянец, наконец закрыла глаза. Её тело обмякло, погружаясь в глубокое, целительное беспамятство.

Прошло три дня.

Первое, что почувствовала Соня, придя в себя, был запах крепкого табака, дорогого парфюма и… свежих роз. Она с трудом разомкнула веки. Палата была залита мягким закатным солнцем, окрашивающим всё в золотистые тона.

Ваня сидел в кресле у её кровати. Он не спал всё это время. Его щетина отросла, придавая ему еще более дикий и опасный вид, а под глазами залегли глубокие тени. Но когда он увидел, что она проснулась, его лицо преобразилось. В этом взгляде была такая концентрация любви и преданности, что у Сони перехватило дыхание.

— Он жив, Соня. Он спит в соседней комнате, — его голос, обычно низкий и властный, сейчас дрожал от нежности. — Врачи говорят, что он будет самым крепким ребенком во всей России. В нём твоя кровь… и моя воля.

Соня слабо улыбнулась, протягивая к нему руку. Ваня мгновенно поймал её, покрывая поцелуями каждый пальчик, каждую царапинку.

— Ваня… — прошептала она. — Мы дома?

Он поднялся, осторожно присел на край кровати и притянул её к своей широкой груди, оберегая её раны с трепетом, на который, казалось, не был способен этот сибирский зверь.

— Мы дома, — твердо ответил он. — Виктор мертв, Алексей изгнан. Весь мир теперь принадлежит тебе и нашему сыну. Больше никто не посмеет встать между нами. Ни через восемь лет, ни через вечность.

За окном на Москву опускались сумерки, но здесь, в этом коконе тепла и безопасности, начиналась их новая жизнь. Жизнь, за которую было заплачено кровью, но которая теперь сияла ярче любого алмаза из рудников Лебедевых. Ваня прижался губами к её макушке, и в тишине палаты два сердца забились в унисон — навсегда связанные общей тайной и одной великой победой.

Утро в Москве выдалось холодным. За панорамным окном расстилалось бескрайнее снежное поле, ослепительно белое под лучами ледяного солнца, которое едва пробивалось сквозь серую дымку. В VIP-палате частной клиники пахло стерильностью, дорогим табаком и тем особым, мускусным ароматом, который исходил только от Вани (Ваня) — смесью кожи, морозного янтаря и опасности.

Соня (Соня) очнулась от странного ощущения тяжести. На её талии покоилась массивная, горячая рука, собственнически прижимающая её к мужскому телу. Это был Ваня. Лишенный своей брони в виде черного пальто, он лежал рядом, обнаженный по пояс. Из-за чудовищной кровопотери и изнурительной битвы на колокольне этот «сибирский лев», обычно не знающий усталости, наконец-то провалился в тяжелый, тревожный сон.

Рассветные лучи безжалостно и в то же время нежно очерчивали рельеф его спины, испещренной шрамами. Каждый из них был похож на застывшую историю выживания — рваные отметины от когтей диких зверей, следы от ножей и пуль. Эти шрамы были его медалями за восемь лет ада в ледяной пустыне. Соня осторожно повернулась на бок, затаив дыхание. Её взгляд скользнул по его широким плечам, где мышцы даже во сне оставались напряженными, словно он был готов в любую секунду вскочить и броситься в бой.

Она не удержалась. Её тонкие пальцы, едва касаясь кожи, проследили путь одного из шрамов, который заканчивался у свежей, еще влажной повязки на плече. Это была рана, полученная ради неё.

— Уже насмотрелась? — голос Вани раздался внезапно. Он был хриплым, как скрежет камней, и обладал той глубокой, вибрирующей магнитной силой, от которой у Сони по позвоночнику пробежала волна жара.

Он не открывал глаз, но его ладонь внезапно сжалась, словно стальной капкан, впиваясь в её поясницу. Одним резким движением он подмял её под себя, заставляя Соню уткнуться лицом в его пылающую грудь.

— Ваня, врач сказал, что ты еще в зоне риска... тебе нельзя двигаться, — пролепетала Соня, чувствуя, как её щеки заливает румянец. Через тонкий шелк сорочки она ощущала каждый удар его сердца — мощный, ровный и пугающе властный.