В самый пик этого неистового столкновения, когда Ваня уже готов был окончательно сломить её сопротивление и сделать своей прямо здесь, среди битого стекла, рация на его поясе зашипела голосом Михаила, охрипшим от ужаса:

— Босс! Уходите немедленно! Это не просто взрыв! В тех дронах был фиолетовый газ... нервно-паралитический токсин Петрова! Туман уже в вентиляции! Через минуту ваши легкие начнут превращаться в кашу! Бегите в коллектор, живо!

Фиолетовый туман, словно щупальца мифического спрута, беззвучно вползал в разбитые окна, превращая роскошное поместье в газовую камеру. Цветы в вазах чернели и рассыпались в пыль за считанные секунды, а воздух становился горьким, как сама смерть.

Ваня (Ваня) двигался на одних инстинктах, которые теперь были обострены до предела синей сывороткой. Его движения стали пугающе быстрыми и точными. Он подхватил из колыбели маленького Ленинграда, который уже начал синеть и задыхаться в судорогах, и другой рукой, словно стальными тисками, обхватил талию Сони (Соня).

— Дыши через раз! Не смей глотать этот воздух! — его голос, низкий и хриплый, вибрировал прямо в её ухе.

Он буквально пронес её сквозь потайную дверь в кабинете, за которой открывался зев узкой, сырой лестницы, ведущей в древние коллекторы под Москвой. Сверху доносились глухие хлопки — это лопались от жара бесценные картины и антиквариат, но Ваня даже не обернулся. Его миром сейчас были лишь две жизни, которые он прижимал к своей груди.

В подземелье царил могильный холод. Стены, покрытые скользким мхом и плесенью, плакали ледяными слезами. Гул их шагов по мокрому камню отдавался жутким эхом, смешиваясь с шумом далекой воды Москвы-реки.

Ваня резко остановился, его тело внезапно свело мощным спазмом. Он прислонился к склизкой стене, тяжело дыша. Соня видела, как под его кожей, на шее и висках, вздулись вены, светящиеся ядовитым лазурным светом. Его кожа была настолько горячей, что капли воды, падающие с потолка, мгновенно испарялись с шипением, соприкасаясь с его плечами.

— Ваня! Твои глаза... они полностью синие! — вскрикнула Соня, пытаясь удержать его от падения.

Он закашлялся, и на серый камень выплеснулась порция сине-черной крови. Его взгляд стал мутным, блуждающим. Он посмотрел на Соню, и в этом взгляде она увидела не тирана, а раненого зверя, который умоляет о конце.

— Уходи... Соня... — прохрипел он, и из его ноздрей потекла тонкая синяя струйка. — Эта дрянь... она выжигает мой мозг. Я перестаю чувствовать, кто я. Скоро я превращусь в то, что Петров хотел создать... в бездушное оружие. Забирай малого... беги к Михаилу...

— Нет! Я не оставлю тебя здесь умирать! — Соня прижала к себе плачущего ребенка, её сердце разрывалось от боли.

Она видела, как жизнь уходит из него, как синяя отрава поглощает его человеческую суть. И в этот момент в её памяти всплыли обрывки документов из лаборатории Александра. «Сыворотка ищет стабильный биологический якорь...». Соня поняла: она — не просто его женщина, она — его единственная связь с реальностью, его биологический противовес.

Она сделала то, на что никогда бы не решилась раньше. Прямо там, в вонючей тьме коллектора, среди крыс и сточных вод, Соня рванула ворот своего платья, обнажая грудь. Она прижалась к его пылающему, окровавленному телу своей нежной, прохладной кожей.

— Смотри на меня, Ваня! Не смей закрывать глаза! — она обхватила его лицо ладонями, пачкаясь в его лазурной крови. — Я — твое лекарство. Я — твоя жизнь. Возьми всё, что тебе нужно, но не смей уходить!

Она впилась в его губы в поцелуе, который был полон первобытной силы. Она отдавала ему свое дыхание, свою нежность, свою кровь. Соня чувствовала, как его тело содрогается, как синий свет под его кожей начинает пульсировать медленнее, в такт её собственному сердцу.

Ваня издал глубокий, утробный стон и с силой, которая едва не сломала ей кости, вжал Соню в холодный камень. Его зубы коснулись её кожи, и в этот момент над их головами, за тяжелым люком, раздался грохот берц и металлический лязг затворов.

— Прочесать каждый дюйм! — донесся сверху ледяной голос командира наемников Петрова. — Старик сказал: живым или мертвым, но Ваня должен быть у нас. А девку и щенка можете пристрелить на месте.

Ваня медленно поднял голову. Сияние в его глазах больше не было хаотичным — оно стало сфокусированным, как лазерный прицел. Он посмотрел на Соню, и в этом взгляде была такая темная, обещающая смерть ярость, что Соня поняла: монстр проснулся, но теперь он подчиняется только ей.

Утро в Москве выдалось тяжелым, как свинцовая плита. Небо, затянутое мрачными тучами, казалось, вот-вот рухнет на золоченые шпили Кремля. Но внутри отеля «Метрополь», в его величественном банкетном зале, царило показное великолепие. Хрустальные люстры отражались в до блеска натертом паркете, а по залу плыл аромат дорогих сигар и элитного коньяка. Шесть глав самых могущественных кланов России собрались здесь, чтобы разделить пирог, который, по их мнению, остался без хозяина.

Игорь Петров, отец Сони (Соня), сидел во главе стола. Его лицо сияло от самодовольства. Он медленно покручивал в пальцах бокал с «Шато Марго», наслаждаясь моментом своего триумфа. Он был уверен: Ваня (Ваня) стерт в порошок, а поместье Лебедевых стало братской могилой для его врагов.

— Господа, — начал он елейным голосом, — сегодня мы открываем новую главу в истории нашего города...

БАБАХ!

Тяжелые бронзовые двери, украшенные искусной резьбой, разлетелись в щепки, словно были сделаны из картона. Грохот удара заставил вскрикнуть жен олигархов и заставил телохранителей мгновенно выхватить оружие.

В проеме, окутанном утренним туманом и запахом гари, возникла фигура, которую многие уже считали мертвой.

Ваня шел по красной дорожке с грацией раненого, но всё еще смертоносного волка. На нем было длинное черное пальто свободного кроя, наброшенное прямо на обнаженный торс. Его грудь и живот были крест-накрест заклеены черным медицинским пластырем, под которым угадывались рельефные, как стальные тросы, мышцы. Но самое страшное было в его глазах — лазурный свет сыворотки больше не метался хаотично, он застыл ледяным, карающим пламенем.

Но настоящий шок вызвала женщина, идущая рядом с ним.

Соня сменила свои привычные шелка на вызывающее, кроваво-красное платье с глубоким вырезом на спине. На её бледной шее, там, где еще вчера была золотая цепь, теперь сверкало колье из черных бриллиантов, напоминающее шипы. Она не шла — она шествовала, и в каждом её шаге чувствовалась новая, пугающая сила. Её взгляд, когда-то полный слез и покорности, теперь был острым, как скальпель.

— Папа, ты ведь не начал праздновать без нас? — голос Сони прозвучал в гробовой тишине зала, как удар хлыста.

Она остановилась у стола, и её пальцы, унизанные перстнями, небрежно коснулись скатерти. Ваня встал позади неё, его огромная ладонь легла ей на талию, притягивая к себе с такой властностью, что ни у кого не осталось сомнений — эта женщина теперь принадлежит только ему. Его большой палец медленно поглаживал её обнаженную кожу, а взгляд обводил присутствующих, обещая каждому из них персональное место в аду.

— Ваня?.. Соня?.. — бокал выпал из рук Петрова, и красное вино потекло по белоснежной скатерти, напоминая свежую кровь. — Это невозможно... Никто не выживает после такого...

— Как видишь, я очень плохо умею умирать, — Ваня оскалился в жестокой усмешке, обнажая зубы. Он вытащил из-за пояса золотой «Пустынный орел» и с тяжелым стуком положил его на вращающийся центр стола. — Я слышал, здесь обсуждали судьбу моего сына. Так вот, я пришел закрыть этот вопрос.

Соня молча поставила на стол черный кожаный кейс, который до этого несла в руке. С тихим щелчком замки открылись.