Соня настояла на том, чтобы спуститься. Она стояла в тени колонны, кутаясь в его огромное кашемировое пальто, наброшенное поверх той самой фиолетовой сорочки. Пальто было ей настолько велико, что подол волочился по грязному полу, делая её похожей на испуганного ребенка, по ошибке зашедшего в камеру пыток.

— Говори. Мое терпение заканчивается так же быстро, как и запас моей крови, — голос Вани прозвучал пугающе спокойно, но в этом спокойствии таилась мощь гильотины.

Человек, подвешенный к потолку на тяжелых цепях, издал хриплый, булькающий смешок. Его лицо превратилось в сплошную кровавую маску, но глаза лихорадочно блестели.

— Ваня... ты думаешь, что твои нынешние подвиги сотрут прошлое? Ты спроси свою красавицу Соню... Помнишь ли ты, дорогая, тот день восемь лет назад? Когда семья Петрова упаковала тебя, как ненужный мусор, и продала Виктору? Кто, по-твоему, поставил последнюю подпись на этом контракте?

Мир вокруг Сони мгновенно замер. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, а воздух в подвале превращается в жидкий азот, сковывающий легкие. Она медленно повернула голову и посмотрела на Ваню.

— Ваня... он ведь лжет? — её голос сорвался на шепот. — Ты говорил, что тебя не было в Москве. Ты клялся, что не знал о деталях сделки...

Рука Вани, державшая сигару, замерла в воздухе. В следующую секунду он медленно встал. Каждое его движение было исполнено такой тяжелой грации, что Соня невольно отступила. Он подошел к пленнику и, не говоря ни слова, с силой вдавил горящую сигару прямо в открытую рану на его плече.

Подвал наполнился истошным воплем, от которого заложило уши, но Ваня даже не моргнул. Он резко развернулся и в один шаг оказался рядом с Соней. Его ладони, пахнущие табаком и кровью, мертвой хваткой вцепились в её плечи, прижимая её к холодной каменной стене.

— Смотри на меня, Соня! — прорычал он, и в его янтарных глазах она увидела безумную смесь ярости и вековой боли. — Тогда я был всего лишь цепным псом в клане Лебедевых! У меня не было выбора! Если бы я не подписал те бумаги, Виктор изнасиловал бы тебя прямо там, на моих глазах, а потом пустил бы тебе пулю в затылок! Я спасал твою жизнь!

— Значит... подпись действительно твоя? — Соня горько рассмеялась, и по её щекам покатились жгучие слезы. — Мои восемь лет в аду с этим чудовищем Виктором... Ты тоже приложил к этому руку? Ваня, ты вызываешь у меня отвращение.

Она с силой оттолкнула его, сбрасывая его пальто со своих плеч, и бросилась к выходу, не разбирая дороги из-за застилавших глаза слез.

Ваня уже собирался броситься за ней, его сердце бешено колотилось в груди, угрожая разорвать швы. Но в этот момент в подвал ворвался Михаил. Его лицо было мертвенно-бледным, а руки дрожали, когда он протягивал Ване планшет с записями с камер наблюдения:

— Босс, забудьте о погоне! Взгляните сюда! Остатки клана Петровых и наемники Александра объединились... Они только что атаковали секретный детский сад. Маленького Ленинграда больше нет в здании. Его похитили.

— Ленинград! Мой мальчик! Мой сын!

Крик Сони, раздирающий душу, эхом пронесся по длинным коридорам второго этажа поместья Лебедевых. Она рухнула на колени прямо посреди коридора, её тело содрогалось от рыданий, похожих на предсмертные хрипы раненого зверя. Она пыталась доползти до двери, вырваться наружу, в эту ледяную тьму, чтобы найти своего ребенка, но сильные руки Вани обхватили её за талию, намертво пригвождая к себе.

— Отпусти меня! Убийца! Это ты виноват! Верни мне моего сына! — Соня билась в его объятиях с неистовой силой, её ногти впивались в его новую шелковую рубашку, разрывая ткань и оставляя глубокие кровавые борозды на его шее и плечах.

— Слушай меня! Это мой сын! И я клянусь своей душой, что он вернется домой живым! — глаза Вани налились кровью, в его голосе звучала такая жуткая решимость, что Соня на секунду замерла, подавленная этой волной первобытной ярости.

В этот самый миг тишину усадьбы разорвал визг тормозов десятков машин. Ослепительно-белые лучи мощных прожекторов ворвались в окна, разрезая ночную метель. Снаружи послышались первые хлопки выстрелов, быстро переросшие в непрерывный рокот автоматического оружия. Гордость поместья — пуленепробиваемые стекла — покрылись сетью трещин от массированного огня, а огромная хрустальная люстра в главном холле с оглушительным звоном рухнула на пол, рассыпавшись миллионами сверкающих осколков.

— Они пришли, — боевой инстинкт Вани сработал мгновенно, вытесняя боль и усталость.

Он рывком прижал Соню к полу, накрывая её своим широким телом, и выхватил из-за спины тяжелую штурмовую винтовку черного матового цвета. Его спина, на которой под тонкой тканью перекатывались мощные узлы мышц, теперь была её единственным щитом. Бинты под рубашкой снова начали темнеть от крови, но он, казалось, перестал чувствовать боль.

— Соня, ни на шаг не отходи от меня. Если хочешь ненавидеть — ненавидь, но сначала я вырву нашего сына из их глоток. А потом я сам отдам тебе свою жизнь, — он обернулся и запечатлел на её лбу короткий, обжигающий поцелуй, пахнущий порохом и металлом.

Ваня первым ворвался в огненный ад коридора. Он нажимал на спуск с ледяным спокойствием профессионального палача. Пули, выпущенные им, находили цели с пугающей точностью, сея смерть среди нападавших. Каждая отдача винтовки заставляла его раненые мышцы сокращаться, подчеркивая смертоносную грацию этого человека-оружия.

Соня бежала следом, видя, как в его спину впиваются щепки и осколки, как новые пятна крови расцветают на его одежде, но он не замедлял шаг. Он был её богом войны, её единственной надеждой в этом рушащемся мире.

Когда они уже были в шаге от секретного выхода к вертолетной площадке, из снежной пелены выступил высокий силуэт. Человек держал в одной руке пистолет, а в другой — маленькую детскую люльку, которая опасно раскачивалась над самым краем обрыва. Лицо незнакомца, освещенное вспышками выстрелов, исказилось в жуткой усмешке:

— Ваня, мой дорогой брат. Ты защищал её восемь лет, но забыл самое главное правило нашей семьи. Ты забыл про игру «Выбор». Либо твой наследник летит в пропасть, либо эта женщина прямо сейчас всадит тебе пулю в сердце.

В секретном бункере поместья Лебедевых царил полумрак, изредка прорезаемый тревожным пульсирующим светом аварийных ламп. Красные блики ложились на сырые каменные стены, превращая тени в причудливых чудовищ. Воздух был настолько густым от гари и запаха старой крови, что казалось, его можно было резать ножом.

Ваня тяжело прислонился к холодному бетону, его дыхание было прерывистым и свистящим — каждое движение отдавалось в легких огнем. Его правая штанина из дорогого черного шелка пропиталась кровью, которая мерно, в такт биению сердца, капала на каменный пол: кап-кап. На его лице, перепачканном пороховой гарью и пылью, застыла хищная, предсмертная усмешка. Даже сейчас, на грани истощения, он не выглядел как проигравший — он был подобен раненому богу войны, который заберет с собой в могилу целый мир.

Соня сидела рядом, её пальцы дрожали, когда она пыталась оторвать полоску от своей шелковой сорочки. Её глаза, полные невыплаканных слез, светились в темноте, как два чистых сапфира посреди ада. Она видела каждую новую рану на его теле, и каждая из них отзывалась в её собственной душе невыносимой агонией.

— Прости... я не должна была сомневаться в тебе, — прошептала она, её голос дрожал от рыданий, когда она коснулась его пылающей кожи.

Ваня резко перехватил её руку. Его ладонь была горячей, как расплавленный свинец, а хватка — всё такой же властной. Он впился в неё взглядом своих янтарных глаз, в которых сейчас плескалась последняя, самая отчаянная нежность.