Старик безошибочно повернул ко мне голову, скрывая затаенную улыбку.

– Без изменений.

– Спасибо, девочка! – притворно обрадовался слепец, быстро заматывая руку обратно, пока кто-то из маленьких внучек не увидел.

В деревню Сольвик с ранней весны повадились залетать птицы. Обычное дело для поселения, стоящего с западной стороны леса, где на поверхность выходил бойкий родник, ставший широким ручьем. Сила, бьющая из-под земли, была столь велика, что жители деревни хвастали, мол, дальше ручей превращается в полноценную реку – родоначальницу какого-нибудь моря.

Птицы и птицы, невелика проблема, подумала старшáя деревни, велев сыпать им прошлогоднее зерно под окна. Ребятишки с удовольствием кормили горихвосток, дубоносов, соловьев и зябликов, взрослые радовались, что засеянные вдалеке пашни остались без птичьего внимания. Все бы ничего, но спустя месяц люди внезапно заметили, что лесные пичуги начали расти…

– Поймал! – взвился над огородом счастливый мальчишеский голос.

Троица пацанов не старше десяти лет выпрыгнула из засады с камнями и граблями, приготовленными для охоты. Голые животы не липли к спине, первый загар замарал мальчишеские плечи, и искренние азартные улыбки свидетельствовали, что в деревне не голодают.

«Еще бы они голодали», – подумала я. В руках самого старшего пацана раскачивался воробей размером с добрую тыкву. Гигантская иволга, сидевшая на колодце в десяти шагах от завалинки, бессмысленно наклонила голову – с кулак, не меньше – и равнодушно запела весеннюю песню. Рядом с дедом лежал заряженный самострел. Когда добрые люди перестали кормить птиц, те тоже не думали голодать.

– Можете смело есть пшено, оно не отравлено. Дело в родниковой воде.

– Мы испокон веков эту воду пьем! – возмутился дед, будто над его святыней надругались. – Только здоровеем!

– Птицы тоже здоровеют, – холодно ответила я, застегивая котомку с лекарствами. – Мистер Эшфорт выяснил, что вблизи Подснежной Кручи появилось новое месторождение Тьмы. Вы черпаете воду выше по течению, поэтому не заметили разницы, а птицы пили как раз там, у Кручи, куда люди не суются.

– Его сиятельство сам к нам приезжал с первым талым снегом, – уже тише, но еще запальчиво ответил он. – Ходил к ручью, смотрел нашу часть леса. Все было в порядке!

– Я знаю.

Слова старика отдались тупой болью в висках. Сам приезжал, смотрел… Что ни говори, Франц действительно хороший хозяин, заботящийся о благополучии подданных и предпочитающий лично знать, что творится на его земле. Закончив перевязку, я тяжело вздохнула и усовестилась, что оставила пациента без должного внимания.

– Дедушка, ваша рука… Страшная. Очень страшная.

– А то! – счастливо улыбнулся он. – Присядь-ка, послушай, как я такое уродство получил и глаза потерял.

Эту историю в деревне знали все. В молодые годы семья молодого кожедела Ирраги перебралась на историческую родину в Сольвик, заняв дом своего деда. Родителей в живых не осталось, только брат с беременной женой, да сам Иррага, должный встретить пору сватовства через пару лет. Приглянулась ему дочка гончара, которую он покорил небывалым умением солить грибы. Сам юнец добычу не собирал, люди носили ему грузди кузовами, а Иррага солью, укропом и чесноком доводил их до совершенства.

Где мастерство, там и завистники, любящие чесать языками против ветра. Повадились местные парняги его задирать, мол, кожедел ровно баба – люди ему снедь несут, а он ее только готовит. И не просто люди, а девки, что вдвойне стыдно и обидно. Эти самые девки Иррагу утешали, особенно гончарова дочка, еще сильнее ранив уязвленную гордость. Сочтя ядовитые речи нападками на смелость, Иррага дождался рассвета, схватил корзинку, дрянной ножик без ручки и крадучись побрел по околице в сторону леса. Правду сказать, об этом лесе ходило больше слухов, чем о маркграфе. Показалось ему или нет, в доме гончара за окном мелькнул девичий силуэт, будто юная хозяйка не смыкала глаз всю ночь.

Оказавшись в лесу, Иррага быстро смекнул, откуда ему несли лисички, боровики и опята. Пусть не местный, но деревенский, в трех соснах не заблудится. Побежав вдоль ручья, парнишка наткнулся на свой первый подосиновик – и удивился, почему раньше никогда не ходил по грибы.

– В нашей деревне грибное и ягодное дело считались женским промыслом, – заоправдывался старик. – Я свои младые лета в отцовской мастерской проводил и мамке в огороде помогал.

Охотничий азарт отрастил кожеделу крылья. Иррага несся, не разбирая дороги, ведомый тропинками из белых грибов, маслят, волнушек и груздей. Когда ноги заплелись от усталости, кожедел позволил себе передышку и любовно оглядел добычу. Да тут-то и замер, взяв в одну руку осеннюю сыроежку, а в другую – весенний сморчок.

– Веришь нет, ноги будто к месту приросли. Гляжу на эти проклятые грибы, глаз отвести не могу, а волосы на затылке шевелятся.

Припомнил кожедел и то, на что в погоне не обратил внимания: любящие мокроту подберезовики росли чуть ли не из одной грибницы с сухими волнушками, а одиночки, вроде, моховиков усыпали поляны гроздьями, точно маслята. Тут Иррага понял, что разбирается в грибах достаточно хорошо, чтобы заметить неладное, но недостаточно быстро, чтобы драпать. Сзади него сгущались тени.

– Видел то, чего видеть не надо было, – вздохнул дед. – Правою рукой глаза прикрыл, левой с дуру попробовал отмахиваться. Ладонь будто в болото окунулась, обратно вытащил – черная как сажа. Еле ноги унес.

Нашли Иррагу через двое суток: уже слепого, немного седого и со звериными когтями. Всей деревней искали, не боясь Тьмы и не жалея факелов, лес едва ли не трижды поперек пересекли, а отыскали почти у его собственного порога.

– Это мне за гордыню и азарт. Кто слово бросит – я сразу в драку лезу. Голова была молодая, горячая, на любые подначки клевала. Одно добро, Светелка за меня из жалости пошла, будь я здоров – не видать бы мне ее вовек.

Старик Иррага мелко захихикал, подтрунивая над собственным увечьем. По виску деда шустро скользнула капля пота, тут же впитавшись в повязку. Ему в деревне тяжелее всех. Тяжелее и одновременно проще – он не видит этих огромных жутких птиц, любящих ловить детей за маленькие пальчики.

Но стреляет отменно даже с закрытыми ушами. Как и его сын, ушедший с Мио к роженице, неспособной родить самой уже больше суток. Молодуха орала в бане, плюя на меры безопасности, – деревенские старались не шуметь, чтобы не привлекать наглых птиц. У меня от этих воплей скручивался живот.

– Сразу видно, нерожавшая.

– Каюсь, дедушка, даже не замужняя.

– Беда-а-а, – сокрушенно протянул Иррага с жалостью, как будто это я здесь покалеченный инвалид. – У меня старший внук скоро подоспеет. Справный лесоруб, в будущем году к бондарю в подмастерья пойдет.

– Хорошая профессия.

– Ликом светел, традиции чтит, здоров – в одиночку может бревно от плетня до дороги донести.

– Богатырь.

– Не примак, свою избу ему сладим. Даже грамотен слегка! – завелся дед, сам себе придумав доказать мне, что внук у него стоящий.

– Здорово, – я впервые за день искренне улыбнулась. – Сколько лет этому славному парню?

– Четырнадцать.

Ой, ë-мое... Я представила себе подростка, способного нарубить дров в лесу и пронести бревно двадцать метров. Получался маленький пубертатный шкаф с гормонально расшатанной несущей конструкцией.

– Зря его одного в Шмель с весточкой отпустили, – тихо закончил Иррага.

На каждом в деревне висела гроздь амулетов. Франц готовил указ обеспечивать всех въезжающих в маркграфство защитными изделиями из рдага, но пришлые крестьяне – народ свободный: захотели – на телегах в таможню Тенебриса поехали, не захотели – пошли пешком через леса с котомками на плече. За каждым не уследишь.

На внучкé Ирраги было целых пять амулетов, которые парень прятал под одеждой, потому что чертовы птицы повадились склевывать шарики рдага с поясов зазевавшихся людей. Благодаря этому Сольвик не закрыли на карантин, птиц сочли жертвами Тьмы, а не переносчиками.