Пытаясь игнорировать, как разрывается моё сердце от её слов, я пересаживаюсь ближе, надеясь, что моя близость исцеляет её так же, как её — меня.

— Ты не можешь так думать.

Она не отвечает, только продолжает дёргать нитку.

— Это, наверное, был шок, — тихо говорю я.

— В прошлый раз — да. Тогда было сложно даже осознать происходящее. Мы просто жили день за днём. Иногда я думаю, было бы менее страшно, если бы это был более распространённый тип рака — тогда я бы знала больше людей, которые его пережили. Но, в конце концов, не бывает «хорошего» вида рака. Это всегда ужасно, кто бы ты ни был и как бы он ни проявлялся.

Она смотрит прямо перед собой, дышит поверхностно, ногти впиваются в ладонь. Я беру её руку, осторожно разжимаю пальцы, напоминая, что она не одна, что я здесь.

— Я не могу объяснить, каково это — наблюдать за ним тогда. Это странное, затяжное чувство горя. Как преждевременная скорбь. Оно выматывало. Постоянная борьба с «а что, если». Что, если это не сработает? Что, если… — Слова застревают в воздухе, тяжёлые, мешающие видеть дальше. Я чувствую, как она напрягается. — Что, если это последняя его версия, которую я увижу?

— Эй. — Я сжимаю её руку. — Тебе не обязательно говорить, если не хочешь.

— Думаю… — Она смотрит на наши руки, будто только сейчас замечает, как её большой палец рисует круги на моей коже, и медленно произносит: — Я хочу.

Она придвигается ближе, прижимаясь ко мне боком, и я отчаянно надеюсь, что хотя бы так смогу впитать часть её печали.

— В прошлый раз он хорошо реагировал на лечение и шёл на поправку. Сначала была химиотерапия, которая уничтожила большую часть опухоли, потом должна была быть операция — её называют «сохраняющей конечность». Когда первый шок прошёл и мы поняли, что ему лучше, казалось, что дела налаживаются. Макс отточил мастерство ужасных шуток. Наши родители никогда не смеялись, но… это был его способ справляться.

На мгновение она улыбается, почти ностальгически, а затем её лицо искажает печаль, превращая в что-то неузнаваемое.

— Он восстанавливался после лечения, ждал операции, когда вдруг стало хуже. Потому что у химиотерапии есть обратная сторона: она убивает плохие клетки, но и хорошие тоже. И когда у Макса не осталось достаточно сил бороться с инфекцией, он оказался в реанимации на ИВЛ ²⁴с тяжёлым сепсисом²⁵. Он казался таким… недосягаемым. — Её голос дрожит на последнем слове. — Я бросила университет незадолго до того, как он заразился. Я и так часто ездила домой, но поняла, что должна быть с семьёй. Даже Джози не объяснила тогда, зачем уезжаю. Думала, если не буду говорить об этом, значит, этого нет. Отдалилась от немногих друзей, которых успела завести. Если бы не Джози, которая засыпала меня сообщениями, мы бы не сохранили дружбу.

— Мы с родителями жили в гостинице рядом с больницей, и каждую ночь я лежала в кровати, умоляя вселенную, размышляя, какую сделку могу заключить, чтобы Макс поправился. Потом начала бояться, что самим фактом мыслей об этих ужасных «а что, если» я выпускаю в мир негатив и невольно материализую их. Поэтому изо всех сил старалась подавить страх.

— Иногда я просыпалась с мокрым лицом, вытирала слёзы и шла к родителям, становясь тем, кто не плачет — потому что им и так было тяжело. Не представляю, каково это — видеть, как твой ребёнок угасает, и знать, что ты бессилен.

— Он твой брат, Ава, — говорю я, стирая слезу с её щеки. — Ты тоже имела право горевать.

Она пожимает плечами, и я понимаю: в Аве мне не нравится мало что, но я ненавижу, как она отмахивается от своих чувств.

— Однажды ночью нам позвонили из больницы. Посреди ночи звонят только по одной причине, поэтому мы сразу поехали. И он был таким… маленьким. Хрупким. Совсем не похожим на себя.

— Наверное, это было просто игрой воображения, но я поклялась бы, что почувствовала момент, когда он начал уходить. Как будто дёрнули за верёвку, будто он сорвался с обрыва. Потом раздался этот ужасный звук монитора, вбежали врачи, и я поняла, что была права. Поняла, потому что почувствовала, будто моё собственное сердце разорвалось. Как будто он, падая, схватился за него и унёс кусок с собой.

— Когда нас вывели из палаты, я молилась всем богам, в которых не верила. Что я должна пообещать, чтобы он остался? Я сделаю что угодно. Возьми что хочешь у меня, возьми меня вместо него, только верни его.

Слёзы текут по её лицу, а она продолжает смотреть в пустоту. Я смахиваю влагу с собственных глаз.

— Он шутил, что минуты, когда я была в мире без него, были самыми одинокими в моей жизни. Но это неправда. Самым одиноким был тот вечер в реанимации. Осознание, что он по ту сторону. Во тьме.

Она всхлипывает, делает паузу.

— Потом его сердце завелось снова, и он вернулся. Безрассудный и упрямый до конца. Но я никогда не забуду то чувство. Оно живёт и дышит вместе с ним.

Она поднимает наши сплетённые руки к лицу, вытирая новые слёзы.

— Какое-то время он балансировал на грани. Долго восстанавливался. Это сильно подкосило его, а ведь ещё предстояла операция, реабилитация, физиотерапия. Но в конце концов он поправился. И я всегда чувствовала, что не имею права грустить — ведь он выздоровел. Потому что вернулся.

— Ты имеешь право, — говорю я. — Ты месяцами жила в тревоге и ужасе, потом случилось худшее, а тебе пришлось снова пройти через этот страх, пока он выздоравливал. Это не могло не повлиять на человека. Особенно такого близкого, как вы с Максом.

— Многим не так везёт. Мы получили его обратно.

— Твоей семье повезло с тобой, — настаиваю я.

Она игнорирует меня, но я готова повторять это снова и снова, пока она не поверит.

— Если я это вижу, они тоже. Ты так стараешься сдерживать эмоции, но чувствуешь так сильно за тех, кого любишь. Удивительно, как они не рушатся под этим грузом.

— Не думаю, что это важно. Если бы спасти кого-то было так просто — послать в мир любовь и мольбы, полные слёз, — никто бы не умирал. — Она с трудом сглатывает и продолжает: — Поэтому, хотя я понимала, что его вернули к жизни медицина и чистая случайность, на тот малейший шанс, что это не так, я не могла рискнуть. Я сделала свою жизнь тихой и незаметной, надеясь, что вселенная не обратит на меня внимания и не вспомнит, что я ей что-то должна. Но постепенно я начала впускать в себя счастье. Начала думать, что можно расслабиться. А теперь вот… Это случилось снова. — Она стискивает зубы и бормочет: — И я ненавижу, что боюсь и переживаю, когда через всё это проходит Макс. Мне стыдно за это.

Её грудь тяжело вздымается, когда она замолкает, а моё сердце сжимается при этом взгляде.

— Эти чувства не исключают друг друга. Ты можешь грустить и за себя, и за него.

Она несколько раз моргает и говорит.

— Возможно.

Теперь между её слезами достаточно времени, чтобы они успевали высыхать на щеках.

— Не «возможно». Ты имеешь право чувствовать, Ава. Я не терапевт, но уверен, они бы сказали то же самое. — Я провожу большим пальцем по нежной коже её запястья, надеясь, что она не отпрянет от того, что я сейчас предложу. — Я не могу указывать тебе, но если тебе помогло рассказать мне всё это, то, возможно, ещё больше поможет разговор с профессионалом. С кем-то, кто точно не скажет ничего лишнего.

Она поворачивает голову, впервые с начала разговора глядя прямо на меня, и от этого взгляда моё сердце разбивается на тысячу осколков.

— Ты никогда не говоришь лишнего. Не знаю, как тебе это удаётся. Словно ты живёшь у меня в голове.

«Словно ты живёшь в моей», — хочу сказать я.

Но не говорю. Вместо этого позволяю ей положить голову мне на плечо и просто дышать.

Не знаю, сколько времени мы так сидим. С каждой минутой я вижу, как часть её тяжести уходит, словно серый дым, рассеиваясь, пока её голова не становится достаточно лёгкой, чтобы подняться с моего плеча. Она смотрит на меня, её голос хриплый.

— Скажи честно, как сильно у меня заплаканы глаза?