Вот она. Открытая дверь. Она тревожит воспоминание, которое я давно заперла в коробку и не открывала. Оно вырывается наружу, переполняя меня, прежде чем я успеваю затолкать его обратно.

— Когда моего брата несколько лет назад положили в больницу из-за осложнений после лечения рака, нам не разрешали оставаться с ним на ночь. Я всегда говорила ему искать на небе луну, потому что, скорее всего, я тоже смотрела на неё.

По привычке я ищу луну, но сегодня она прячется. Осознав, что Финн молчит, я понимаю, что поделилась тем, о чём не планировала.

Он долго смотрит на меня, изучающе.

— Держу пари, он рад, что у него есть ты.

— Я рада, что у меня есть он.

Финн хочет что-то добавить, но останавливается и кивает, давая мне продолжить.

— Иногда мне кажется, что если бы он не был моим братом, я бы, наверное, его невзлюбила. Он может быть немного высокомерным и почти всегда получает то, что хочет. Но, думаю, после всего, через что он прошёл, он имеет право верить в себя больше, чем обычные люди.

Мои глаза скользят по небу в поисках хотя бы лунного серпа.

— Он, наверное, лучше меня почти во всём. Мир без него был бы намного мрачнее.

Последняя фраза вырывается, как икота. Прошло много времени с тех пор, как я вообще допускала мысль о том, что Макса могло не стать. Я трясу головой, пытаясь отогнать её, но она застревает в уголках сознания, как это всегда бывало. Мысль рикошетит, словно трещина на льду, угрожающе расходящаяся по озеру.

Я делаю несколько вдохов, избегая зрительного контакта, и бормочу:

— Но сейчас он в порядке. Ты же его видел.

Макс заслужил каждую минуту своей «нормальности». Он жив, он счастлив, и моя благодарность за это настолько остра, что болит почти так же сильно, как когда-то боязнь его потерять.

Но иногда, если я недостаточно бдительна, эти мысли просачиваются внутрь. Ужасные «а что если», которые не давали мне спать по ночам много лет назад.

Будто видя сквозь мои мысли, замечая клубы дыма, сгущающиеся за окном, Финн останавливается.

— Эй.

Он ждёт, пока я наконец посмотрю ему в глаза.

— Ты в порядке?

— Всё хорошо, — отвечаю я автоматически.

Так и есть. Всё хорошо. Теперь, когда с Максом всё в порядке, мы все в порядке. Но по тому, как Финн ждёт продолжения, я понимаю — он мне не верит.

— Обещаю. Я знаю, как справляться.

Я смотрю вперёд, осознавая, как глубоко дышу, как сжимаю кулаки, чтобы они не дрожали. Я отчаянно надеюсь, что старая рана не откроется от одного лишь воспоминания. Последние несколько лет моя жизнь была блаженно спокойной, и мне не на что жаловаться. Не о чем беспокоиться.

На самом деле, только когда всё улеглось, я поняла, что, возможно, мне тоже нужно было утешение. Что я так долго старалась не нуждаться в нём, быть опорой для своих сломленных родителей, что когда осознала — уже было поздно. О чём мне теперь горевать, если в конце концов я получила брата назад, как и молила?

Когда я снова встречаю взгляд Финна — тёплый, тёмный под светом фонарей — старая потребность всплывает на поверхность. Одним лишь взглядом он распахивает меня.

Прежде чем я успеваю осознать, что он делает, он притягивает меня к себе. На мгновение я замираю. Но я чувствую, как часть тяжести, давящей на мои виски, растворяется от тепла его тела, и я обнимаю его в ответ, вдыхая его запах — странно успокаивающую смесь хлорки бассейна и пряного одеколона, которая не должна иметь смысла, но почему-то имеет.

«Сегодня я позволю себе это утешение», — думаю я.

— Прости, — шепчет он мне в волосы.

Я не знаю, извиняется ли он за мои чувства или за то, что нарушил наше негласное правило «никаких прикосновений», но мне всё равно. На мгновение я вспоминаю, каково это — быть ребёнком, когда объятий было достаточно, чтобы всё стало хорошо.

С каждым вдохом клубы дыма рассеиваются. Вдох, выдох, вдох, выдох — пока туман не исчезает полностью. По крайней мере, на сейчас.

Я не знаю, сколько мы так стоим. Достаточно долго, чтобы понять, что он крепче, чем я думала — широкие плечи, которые я принимала за оптическую иллюзию из-за его мешковатых рубашек, сильные руки, сжимающие меня, будто он боится, что я улечу.

Достаточно долго, чтобы осознать, что прошло уже слишком много времени, и пора бы отстраниться.

И достаточно, чтобы заметить кое-что ещё.

Что-то твердое упирается в меня.

— Финн, — бормочу я ему в плечо. — Скажи, что это не твой член.

Я скорее чувствую его смех, чем слышу, и он отстраняется, разрывая ту невидимую силу, что удерживала нас вместе, и возвращая меня в реальность.

— Забыл, у меня для тебя подарок.

Он засовывает руку в невероятно глубокий карман брюк и достаёт что-то знакомое. Бокал для сидра из бара.

Что-то сжимается у меня в животе. Может, это алкоголь. А может, и нет.

— Ты украл его? Для меня?

— Для тебя, — подтверждает он, с лёгким флером вручая мне бокал, пока мы снова медленно идём вперёд. В обычное-то время я запросто могу уронить стекло, не говоря уже о состоянии после пары коктейлей, так что я прижимаю свою добычу к груди, пока мы приближаемся к «Стоквеллу».

— Спасибо.

За бокал. За то, что не раздул из щепотки информации, которой я поделилась, целую драму. За то, что ненароком снял часть груза с моих плеч. Решил разрядить обстановку.

— Не знала, что ты такой плохой мальчик.

Он делает паузу, прежде чем ответить.

— Ты многого обо мне не знаешь, Ава.

Я скептически приподнимаю бровь.

— Ну так расскажи что-нибудь ещё.

— Это, — он проводит рукой по волосам и смотрит вверх, будто ищет ответы в небе, — лишит смысла сам факт, что есть вещи, которых ты не знаешь.

Я фыркаю, и мы продолжаем идти, а моя раскрепощённая алкоголем версия задаёт вопрос — надеюсь, тот, что не прижмёт меня снова к его груди.

— Как думаешь, я слишком много времени провожу одна?

— Думаю, всем нам не помешало бы быть разборчивее в выборе компании.

— Когда ты говорил, что получил приглашение на собеседование, оно случайно не в ООН было? Потому что это был урок дипломатии. И полная чушь.

Он смеётся, запрокидывая голову.

— Я лишь хотел сказать, что качество важнее количества.

— И тем не менее, вот она я. С тобой. — Я ухмыляюсь.

— Эй, это ты позвала меня сегодня. — Он поднимает руки в жесте капитуляции. — Я тут ни при чём.

Я поджимаю губы.

— Сколько ты выпил? Я бы так никогда не сделала.

— Признай, тебе нравится проводить со мной время.

— «Нравится» — не то слово, — я топаю по тротуару, а он идёт следом, — но я не испытываю такого ужаса, как ожидала.

— Это что...комплимент? — Он на секунду оказывается передо мной, и даже в темноте я вижу, как горят его глаза.

— Нечто смежное с комплиментом. И если кому-то расскажешь — я всё отрицаю.

Мы идём дальше, и каждый раз, проходя под светом фонаря, я ловлю его взгляд на себе.

— Почему ты так на меня смотришь?

— Как? — Он резко отворачивается, но уголок его рта дёргается.

— Этими глазами.

— Прости. В следующий раз попробую смотреть без глаз.

Какое-то время слышны только наши приглушённые шаги, пока к ним не присоединяется новый звук — тихий стук дождя, даже не дождь, а морось.

Но как только впереди показывается станция метро «Стоквелл», небеса разверзаются с рёвом. Долго копившийся дождь наконец обрушивается ливнем, разрывая удушливую жару. Мы с другими полуночниками, спасающимися от дождя, ютимся под навесом станции и наблюдаем, как люди раскрывают зонты, натягивают капюшоны или, в большинстве случаев, невозмутимо продолжают идти по улице.

— Далеко отсюда твой дом? — кричит Финн, перекрывая шум машин, рассекающих лужи; их свет отражается от мокрого асфальта, как неон.

— Шесть с половиной минут пешком.

— Слава богу, а то я боялся, что семь.

— Ну, я пошла. Меня ждёт кровать.

Я выхожу под ливень и мгновенно жалею об этом, но отступать уже поздно. Через минуту я промокла насквозь, каждый шаг сопровождается хлюпаньем ботинок. Одна машина проносится так близко к луже, что вот-вот окатит меня грязной водой, но мне удаётся увернуться. Вернее, Финн меня оттаскивает, будто следит за мной лучше, чем я сама.