Хотелось бы, чтобы он сидел тихо, но явно что-то его гложет, а мое терпение тает.

— Выкладывай, — наконец говорю я.

— Что? — Он перестает стучать, кладя руки на колени.

— Ты что-то хочешь сказать. В чем дело?

Видно, что он уже обдумал этот вопрос, потому что начинает без предисловий:

— Почему твоя подруга решила, что мы друзья? Когда пришла спрашивать про вечеринку?

Я изучаю его выражение: наклон головы, легкая морщинка на лбу. Он не выглядит так, будто издевается. Просто любопытно.

— Дело не в тебе конкретно. Мне просто нужно было назвать имя, а ты вовремя подошел.

Он медленно кивает, но всё еще не понимает.

— Но зачем вообще придумывать имя?

Наконец подъезжает поезд. Я захожу первой, прислоняясь к противоположной двери, а Финн стоит в паре метров, держась за поручень.

— Джози считает, что мне нужно чаще выходить из дома. Но она сейчас занята работой, а в начале следующего года уезжает на несколько месяцев. Кажется, она чувствует себя виноватой, что оставляет меня одну.

Я тяжело вздыхаю.

— И думает, что новые друзья мне помогут.

— А ты считаешь, что тебе стоит чаще выходить и заводить друзей?

Я не могу объяснить те отчаянные обещания, которые дала себе давно. Как я отказываюсь от всего, что может нарушить хрупкий баланс, сохраняющий мою жизнь простой и безопасной все эти годы. Как я выключила и солнце, и дождь, превратив свое сердце в пустыню — чтобы никто даже не попытался войти.

Вместо этого я отвечаю:

— Если мне хочется куда-то выйти, я нахожу нового человека. Провожу с ним время. Очень немного времени.

Я расправляю плечи и смотрю ему в глаза, бросая вызов. Обычно мужчин это либо отталкивает, либо провоцирует на похабные шутки.

Но Финн не такой.

— Ладно. А если тебе просто скучно и хочется выпить кофе или прогуляться?

— С кофе у меня проблем нет, — сухо говорю я. — А на природу я не фанат ходить.

Он перехватывает поручень, когда поезд трогается. Видно, что он хочет что-то сказать, но передумывает. Вместо этого неожиданно переводит разговор на себя:

— Я спрашиваю, потому что сам в похожей ситуации. У меня тоже мало близких друзей.

Мне в это сложно поверить, и он читает это по моему лицу.

— Честно. Я же сказал — слишком часто переезжаю, чтобы заводить крепкие дружбы. Большинство людей — просто знакомые. Жюльен единственный, кто остался, и то потому, что наши семьи знакомы. Его родители и мой отчим выросли вместе в Сенегале. — Он пожимает плечами. — Ну и потому что он знал меня долговязим ботаником в брекетах. Таких друзей не бросают. Они собрали против тебя слишком много компромата.

— Верно, — я перевожу дух, отгоняя мысли о своем черством сердце. — А теперь ты просто долговязый ботан без брекетов.

— Точно. Хотя... — он разглядывает свой бицепс, слегка напрягая его, словно проверяя, на месте ли мышца, заполняющая рукав, — может, уже не такой уж и долговязый.

Мне хочется закатить глаза. Но я пьяная гетеросексуальная женщина, а он объективно привлекательный мужчина, так что я всё равно наблюдаю за этим. К моему раздражению, он замечает мой взгляд. Приподняв брови, задает безмолвный вопрос, на который мне не хочется отвечать, а в уголках его губ играет ухмылка. Я отворачиваюсь, когда двери вагона открываются на станции «Вестминстер».

Боги лондонского метро, видимо, благоволят ко мне, потому что в вагон заходит американская пара, борющаяся с примерно пятьюдесятью тремя сумками, и встает прямо между нами. Финна почти сразу же втягивает в разговор, и я ненадолго задумываюсь, что ему было бы неплохо в Штатах, где люди в целом дружелюбнее и охотнее болтают с незнакомцами.

Пятничные и субботние ночи — пожалуй, единственное время, когда разговоры в метро не вызывают всеобщего осуждения. Что хорошо для Финна и его новых друзей, потому что все трое, кажется, говорят на несколько децибел громче, чем остальные. Я пытаюсь отгородиться от шума, закрывая глаза и проверяя себя: могу ли я без карты перечислить все станции Кольцевой линии? К сожалению, игра длится недолго — с закрытыми глазами я теряю равновесие и чуть не падаю. Финн ловит меня на полулету, его теплые руки крепко обхватывают мои локти и отпускают, только когда я снова твердо стою на ногах.

Я хмуро смотрю на него, будто это он виноват в моем падении. Уголки его рта дергаются, но голос спокоен, когда он спрашивает:

— Ты в порядке, Ава Монро?

На станции «Виктория» мы все выходим, и Финн подхватывает два чемодана пары, ставя их на платформу. Он объясняет им, как добраться до автовокзала, и они благодарят его, растроганно прощаясь.

— Ну вот, я смог их куда-то направить. Может, я всё-таки настоящий лондонец, — самодовольно заявляет он.

Чем глубже мы спускаемся в метро, тем сильнее накатывает усталость.

— Ты знала, что линия «Виктория» — одна из всего двух линий метро, полностью проходящих под землей? — Кажется, он даже не ждет ответа — просто не выносит тишины. Через пару секунд он снова начинает: — Обожаю метро. Видел, как у каждой линии разные цветовые элементы и сиденья в тон цвету на карте? Для меня это невероятно приятно.

Я издаю нечленораздельный звук, который можно принять за «круто», но, скорее всего, он означает «пожалуйста, заткнись».

— Думаю, мы могли бы помочь друг другу, — наконец говорит он, поспевая за моими шагами по станции и сводя на нет все попытки от него оторваться.

— Ты не знаешь, где можно найти кляп? — бормочу я. — Мне срочно нужен. Прямо сейчас.

— Эй, чем ты занимаешься за закрытыми дверями — не мое дело. — Я резко останавливаюсь, и ему приходится уворачиваться, чтобы не врезаться. В ответ на мой взгляд он лишь улыбается и шагает на эскалатор, потом поворачивается и смотрит на меня снизу. — Но у меня есть предложение. Что, если мы заключим взаимовыгодную дружбу?

— Разве не всякая дружба взаимовыгодна?

— Конечно. Но ты не ищешь друзей, я это знаю. А мне нужно общение, иначе я, вероятно, сойду с ума. Так что, рискуя звучать как пятилетка: будешь моим другом? Другом на лето, с четкими границами?

Позади нас — группа подвыпивших девушек в облаке блесток и духов, и одна из них кричит:

— Будь ему другом!

Я вздыхаю.

— И что это подразумевает?

Ободренный тем, что мой ответ не был мгновенным «нет» (чего, наверное, ждали мы оба), Финн легко выпаливает:

— Практически ничего, обещаю. Я неприхотлив. Просто говори мне, что я красивый, и смейся над моими шутками.

— Вряд ли я стану делать что-то из этого, — быстро отвечаю я, сходя с эскалатора.

— Сделай это! — кричат девушки. У меня такое чувство, будто я попала в пантомиму, так что я отхожу по платформе подальше от «зрителей» и жду, когда Финн последует за мной.

— Я думаю, ты могла бы помочь мне выполнить мой лондонский список желаний до осени, когда я уеду на новую работу.

Мы заходим в вагон и занимаем два сиденья в торце.

Я хватаюсь за поручень, чтобы не свалиться, когда поезд трогается, и спрашиваю:

— А что я получу от этого соглашения?

Финн поворачивается ко мне, облокачиваясь на перегородку.

— Кроме времени, проведенного со мной?

— Я имела в виду выгоды, — говорю я, и он фыркает.

Он протирает очки о край рубашки, прищуривается, проверяя, не осталось ли разводов, и, водрузив их обратно на нос, продолжает:

— Ты сможешь сказать Джози, что мы тусуемся, и перестанешь переживать о том, что она волнуется, будто тебе одиноко или скучно. — Мне не нравится, что он так точно угадал источник моих тревог, но я всё еще не уверена. Он продолжает: — Это типа...дружба по удобству.

Какое-то время в метро слишком шумно, чтобы разговаривать, и он ждет, пока грохот стихнет.

— Я имею в виду, мы просто проводим время вместе. — Видя мою гримасу, он добавляет: — По-дружески. Как сегодня. Я смогу исследовать город и не сойти с ума от одиночества в ближайшие месяцы, а ты сможешь опробовать все свои колкости на ком-то, чей порог обидчивости находится где-то в космосе. Взаимовыгодно.