Финн фотографирует и задаёт мне странные, не имеющие ответа вопросы о достопримечательностях и мостах, прежде чем мы оба плюхаемся на скамейку позади. Я достаю вино из сумки как раз в тот момент, когда солнце скрывается за горизонтом.

— Я могу освободить свою бутылку с водой, если хочешь разделить вино поровну, — говорит он.

Я откручиваю крышку и протягиваю ему бутылку.

— Я не против, если ты не против.

— Меня устраивает. — Он пожимает плечами и делает глоток. — Как я никогда не замечал это место? Я каждый день езжу через Темпл на работу.

Его вопрос риторический, но, услышав неопределённый акцент в том, как он произносит слово «через», я не могу не спросить:

— Откуда ты? Если слушать внимательно, я слышу английский акцент, но если прислушаться, можно уловить и американский.

Он делает ещё один глоток и возвращает бутылку мне.

— Хочешь длинный ответ или короткий?

— Длинный.

— Уверена? — он поправляет рукава. — Когда я говорю «длинный», я имею в виду очень длинный.

— Слышала это раньше и была крайне разочарована, — вздыхаю я, собираясь сделать ещё один глоток.

Он смотрит на меня оценивающе.

— Меня не упрекнёшь в том, что я разочаровываю. — Бутылка не успевает коснуться моих губ, как он продолжает: — Так вот, мой отец грек...

— Знаешь что, давай короткую версию.

— Ты забавная, — улыбается он. — Он грек, но вырос в Штатах. А это моя мама. — Он показывает мне заставку на телефоне, и я вижу женщину с каштановыми волосами. — Она ирландка, раньше работала дипломатом, так что в детстве мы много переезжали. Я был ходячим определением ребёнка третьей культуры.

— Что это?

— Это когда на вопрос «откуда ты?» сложно ответить. — Я киваю, подталкивая его продолжить, и он объясняет: — Это те, кто вырос в нескольких странах или за пределами родины своих родителей.

— Смотри-ка, — говорю я, делая ещё один глоток перед тем, как передать бутылку ему, — подходишь под все критерии.

Он подносит бутылку ко рту, но не пьёт сразу.

— Мама много работала, когда я был маленьким, так что я проводил больше времени с отцом, и это было здорово. Я был его тенью. Даже говорил с лёгким американским акцентом, как он. Но он уехал, когда мне было около пяти, чтобы основать компанию в Кремниевой долине. — Он делает глоток, потом ещё один, прежде чем быстро проговорить следующие слова: — Ему это было необходимо. Он не был бы так успешен сейчас, если бы не переехал в Штаты. — Прядь волос падает ему на глаз, и у меня возникает необъяснимое желание откинуть её, но он делает это сам. — В общем, примерно в то же время маму должны были отправить в довольно неспокойное место, так что она отправила меня в международную школу-пансион здесь, в Британии, на несколько лет. Она хотела быть уверена, что я в безопасности, пока она делает свою работу.

Мне сложно это представить, зная, что Макс и я ходили в ту же школу, что и большинство детей из нашей начальной, где, кстати, двадцать лет назад познакомились наши родители.

— Тебе не было странно быть так далеко от семьи?

— Немного, наверное, но я привык. — Его брови смыкаются на долю секунды, но затем выражение лица снова становится беззаботным. — Через несколько лет мама встретила моего отчима, и потом у них родились близнецы. — Он улыбается, вспоминая их.

Я инстинктивно отвечаю:

— Я тоже близнец. У меня есть брат, Макс.

Его глаза загораются.

— Вы близки? Часто видитесь?

— Близки. Но он много ездит по работе, так что иногда не видимся месяцами.

Он уже открывает рот для следующего вопроса, и я понимаю, что он ухватился за эту крохотную крупицу личной информации, которую я ему выдала. Поэтому быстро добавляю:

— Извини, продолжай. Куда ты отправился дальше?

Похоже, он хотел бы удержать внимание на мне, но, к счастью, продолжает свой рассказ.

— Мы с семьей переезжали еще несколько раз, — он перечисляет на пальцах, — в Брюссель, Женеву и Сингапур, где мои живут уже лет десять.

— Твои сестры не так много переезжали, как ты?

Он качает головой.

— Не так сильно, нет. Мама несколько лет назад стала учительницей. Если честно, ее ученики, наверное, провели с ней больше времени, чем я.

Его улыбка застывает на долю секунды, затем он добавляет:

— В общем, отвечая на твой изначальный вопрос, у многих в международных школах такой англо-американский гибридный акцент. Думаю, я его за годы тоже подхватил.

Я делаю вид, что не заинтересована его бескорневой жизнью, столь непохожей на мою, и равнодушно спрашиваю:

— И это всё?

Он коротко смеется.

— Почти. Я переехал в Сидней на учебу, задержался там на год после выпуска, вернулся в Сингапур на пару лет, потом перебрался в Париж… а теперь вот я здесь.

— Вот ты где. — Я делаю глоток из бутылки. — А какой был короткий ответ?

— У меня куча паспортов и почти нет нужды в визах.

— Да, этого, наверное, хватило бы.

Внизу сигналит машина, заглушая его очередной смех.

— Тебе нравится так часто переезжать?

— Я всегда так жил, — он пожимает плечами, снимая очки и протирая их о рубашку.

— Я не это спросила.

Солнце уже скрылось, но темноты еще недостаточно, чтобы не заметить, как пристально он на меня смотрит. Кажется, он взвешивает, сколько можно сказать.

— Если я слишком долго остаюсь в одном месте, меня начинает душить клаустрофобия. Я стараюсь не привязываться слишком сильно ни к месту, ни к людям. Так легче уезжать. — Он тянется за бутылкой и делает еще глоток. — Плюс у меня всего два с половиной чемодана вещей. Для эмоционального багажа места нет.

— Логично, — осторожно говорю я. — Почему ты приехал в Лондон?

Он на секунду замирает, прежде чем ответить.

— Мое время в Париже закончилось… внезапно. Я не знал, куда ехать. Но Жюльен работает в этом финтех-стартапе PaidUp и сказал, что им нужен маркетинговый консультант на полгода. Всё сложилось. Я не жил в Британии со времен школы-пансиона, и шесть месяцев казались идеальным сроком, чтобы познакомиться с Лондоном перед следующим переездом.

— Вы с Жюльеном в одной команде?

— Неа, он аналитик данных. А Рори — юрист.

Видя мое удивление, он громко хохочет, запрокидывая голову.

— Ни капли здравого смысла, зато чертовски умные.

— Верю на слово.

Хотя не уверена, что верю, но стараюсь не судить по внешности.

— Так это твое? Финтех и маркетинг?

Кажется уместным, что Финн знает, как заставить людей что-то покупать. Он из тех, кто может уговорить кого угодно на что угодно.

— Не то чтобы я этим горел. Это не динозавры. — Он ухмыляется, нервно тряся коленом. — Но платят хорошо, и у меня получается.

— Звучит знакомо. — Я хмурюсь. — Только вот баристам платят не очень. Так что вообще не знакомо.

Он смеется, проводя рукой по волосам.

— Прости, если перехожу границы, но ты не выглядишь фанатом своей работы.

— Ну… — поджимаю губы. — Я не жаворонок. И не особо люблю людей.

— Понятно.

Финн радостно плюхается на скамейку.

— Осталось всего пять минут!

Я тоже сажусь, оставляя между нами одно свободное место.

Ритм, которым он стучит ногой по полу, не совпадает с мелодией, которую он напевает. Я изо всех сил стараюсь это игнорировать.

— Разве не здорово, когда можно просто сидеть в комфортном молчании? — говорит он уже через девять секунд тишины.

— Это то, что сейчас происходит? — без эмоций спрашиваю я, наблюдая за упитанной мышью, которая несется по платформе и останавливается опасно близко к мужчине в костюме. Тот выглядит так, будто один неожиданный грызун — и он разревется.

Финн на секунду отвлекается, следуя за моим взглядом.

Мужчина замечает мышь и реагирует в лучших традициях Лондона: глаза округляются, но он делает вид, что всё в порядке. (Это никого не обманывает.)

Нога Финна снова выбивает дисгармоничный ритм.

— Просто сидим тут тихо, наблюдаем за миром.