Ее пробрала дрожь, глаза сомкнулись. Она глубоко вдохнула и выдохнула. Потом оттолкнула меня и прикрыла дверь. Когда снова посмотрела, в медовых глазах снова поселилась пустота.

— Увы, Парк, этот поезд ушел. Ты был прав с самого начала. Нам лучше оставаться друзьями.

Меня так оглушило, так чертовски перекосило, что я просто стоял, пока она закрывала дверь перед моим лицом. Уставился на дерево слишком надолго, пытаясь переварить сказанное. Еще в поле, после поцелуя, она настаивала, что это был не последний.

Что изменилось?

Что случилось в больнице? Что сказала врач? Сообщила, что у нее какая-то болезнь? Нечто необратимое? То, из-за чего в глазах поселилась эта безнадежность?

Я повернул ручку — не заперто. Зайдя, услышал ее вскрик: она прикрыла ладонью тело в бюстгальтере и трусиках, другой ухватилась за раковину. Вроде бы ничего необычного, я видел ее в бикини десятки раз, но сейчас было иначе: я опустил тот барьер, что всегда стоял между нами. Теперь я хотел не просто смотреть. Я хотел коснуться каждого сантиметра. Знать не только, где она щекотливая, но и каждую точку, которая сводит ее с ума.

Я пошел к ней, грубее, чем следовало, обхватил шею, приподнял подбородок и впился в ее рот. Это был не тот поцелуй, что на поле. Этот — злой, отчаянный и полный обещаний. Она будет моей. Она уже моя. Была моей столько лет, что я сбился бы со счета. Как и я всегда был ее. Я знал это где-то глубоко, даже когда отрицал. Когда отрицал ее.

Хватит.

Я завоевывал ее рот с такой яростью, что она задыхалась и вцеплялась в мои руки. Я удерживал ее и позволял накрыть нас волне, утягивавшей в бушующее море эмоций.

Остановиться стоило мне больше силы воли, чем когда-либо. Отступить тоже.

Мгновение я пожалел, пока не увидел, как пустота исчезла, а на ее месте пылают желание и вожделение.

— Наш поезд никуда не ушел, Утенок. И когда он тронется, мы будем на нем. Вместе.

Ее рот приоткрылся.

— А теперь марш в душ, иначе я напишу твоей команде, чтобы не утруждались и не приходили.

Сказанное сработало, как я и хотел: упрямство вернулось, спину выпрямило.

— Засунь свои командирские замашки куда подальше и убирайся из моей ванной.

Я ухмыльнулся.

— Я буду прямо за дверью. Если закружится голова — крикни, я приду.

Фэллон фыркнула со смесью досады и смеха.

— Что бы там с тобой ни случилось, это немного пугает.

Улыбка тут же стала натянутой, но я удержал ее — не хотел, чтобы мысли вернулись к полю и снова окунули ее в мрак, раз уж мне удалось вытянуть от нее смешок. Но она была права. Это и правда пугало.

— Действуй медленно, чтобы не упасть, если только ты не хочешь, чтобы я увидел тебя голой раньше, чем успею устроить тебе романтический душ. — Она снова раздраженно фыркнула. — И, Фэллон, привыкай. Ко мне. Я никуда не денусь.

Я закрыл дверь, не дав ей ответить. Но, вероятно, она думала о том же, о чем и я: как надолго меня хватит, прежде чем командование вызовет обратно на базу? Тот же вопрос я задавал себе насчет Тео, но с Фэллон была еще одна грань — я не мог уйти, пока мы не поймем, кто на нее охотится.

Я уйду в самоволку, прежде чем оставлю ее без защиты.

Мысль о том, что моя карьера полетит к черту, если я так сделаю, напомнила о том, что я, похоже, забыл. Я не один. У меня есть команда, которая прикроет. К черту того копа в Сан-Диего. Мои ребята с удовольствием навестят Джей Джея и Эйса. Убедятся, что эти лузеры сидят на месте, дожидаясь суда. И выяснят, не они ли стоят за сегодняшними выкрутасами.

Я вытащил телефон, открыл общий чат. На команду я мог положиться. Они меня не подведут.

А если это не Джей Джей и не Эйс — мы пройдемся по списку подозреваемых, одного за другим, пока не выясним, кто сегодня нажал на курок.

А потом я его сотру в порошок.

Фэллон

GOOD NEWS

by Shaboozey

10 лет назад

ОНА: Я не могу уснуть.

ОН: День был тяжелый. Неудивительно.

ОНА: Пройдемся? К водопаду?

ОН: Уходить из дома — плохая идея. Наши отцы нам головы открутят.

ОНА: Мне надо выбраться из этих четырех стен. Вдохнуть свежий воздух и увидеть звезды. Мне нужно поверить, что все это закончится и не оставит меня разбитой.

ОН: Тебя ничто не сломает, Утенок. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю.

Настоящее

Я смотрела на свое тело, пока вода лилась на плечи. Нажала ладонью на тугой комок внизу живота. Я хотела ребенка — как минимум двоих. После того как видела благоговение и восторг на лицах папы и Сэди, когда они смотрели на моих младших братьев после их рождения, мне до боли хотелось ощутить то же самое. Испытать ту же нежность и любовь к чему-то, что создала я.

И я бы соврала себе, если бы сказала, что не Паркер сидел в моих мечтах на кровати рядом со мной после родов.

Это была детская мечта влюбленной девчонки.

Мечта, про которую я знала: ей не сбыться. И теперь тем более — потому что я беременна, но ребенок не от Паркера. Я не могла взвалить это на него. Не тогда, когда он никогда не хотел детей и сейчас пытается совмещать свою жизнь с той, что уже доверена ему. Я не стану добавлять ему ноши.

А значит, когда я рожу, рядом никого не будет.

Впрочем, это мало отличалось от того, как я прожила большую часть жизни.

— Возьми себя в руки! — заорала совесть.

Эти нелепые мысли отголоски той самой проблемной юности, которую я когда-то пережила. И они никогда не были до конца правдой. Да, моя семья — спутанный клубок узлов, но меня всегда любили. У меня был Спенси первые четырнадцать лет — он был мне отцом куда больше, чем родной, пока не умер. Спенсер любил меня, не жалел похвалы, учил всему, что знал о фермерстве, о ранчо, о земле насколько это было возможно, пока я была ребенком.

И мама никогда не скупилась на нежность, когда у нее была ясная голова. Каждый раз, выбираясь из очередной схватки с зависимостью, она пыталась загладить вину. Она меня любила, но борьба с собственными демонами забирала у нее почти все силы и внимание.

Даже папа доказал свою любовь именно тогда, когда она была нужна больше всего. Когда я чувствовала себя совсем одна, он вернулся на ранчо ради меня. Он сделал все, чтобы у меня осталось то единственное, чего я всегда хотела.

Значит, пора вылезать из этого болота саможаления и идти дальше, оставить детские травмы позади. Мне придется это сделать, если я собираюсь растить ребенка так, чтобы мои шрамы не кровоточили на него.

Я глянула на старинные часы на туалетном столике и поняла, что стою под водой слишком долго. Если не потороплюсь, Паркер решит, что я грохнулась в душе. Я как можно быстрее и осторожнее вымыла голову, каждый раз морщась, когда пальцы задевали огромную шишку на виске. Смыла с себя остатки грязи и пыли после лежания на земле и вышла из душа.

В зеркале отражалось бледное лицо, и из-за этого синяк на лбу казался еще заметнее.

Я попыталась расчесать волосы и бросила — дергать колтуны было слишком больно.

Меня качнуло — усталость и головокружение тянули вниз. Я уперлась ладонями в столешницу и уставилась в зеркало, взгляд сам собой опустился на губы и я снова почувствовала два потрясающих поцелуя, которые подарил мне Паркер. Они будто выгравировались во мне и останутся там навсегда.

Он обещал больше. Обещал романтику и голые тела.

Подросток внутри меня истошно визжал от восторга, крутился на виртуальной спине Дейзи, делая развороты на все 360. Взрослая Фэллон, которая только что узнала, что носит чужого ребенка, до отчаяния грустила. Так близко подойти к своим мечтам, быть в одном поцелуе от того, чего хотела всю жизнь, и потерять все из-за ублюдка, который якобы любил меня, а потом попытался пустить мою жизнь под откос, — это слишком.