Это было правдой. Ничего не было в тот день, когда она поцеловала меня в баре. Ничего не было до того судьбоносного момента и поцелуя, который перевернул всю мою жизнь.

— Я ценю твое самоотречение, — сказал он сухо, с сарказмом. — Если бы кто-то заявил, что Сэди не может быть со мной, я бы вбил его в землю. А ты дал Фэллон шанс пожить нормальной студенческой жизнью, позволил ей вырасти, стать сильной, яркой женщиной, без душащей любви родственной души, которая бы ослепила её и ограничила выбор... Это лучше любого признания говорит о том, как сильно ты её любишь.

Любовь. Родственная душа.

Эти слова эхом разнеслись в моей голове и пробрали до дрожи. Не потому что были неправильными, а потому что были пугающе верными.

Всё, что я говорил себе двадцать девять лет, будто не хочу этого, оказалось ложью.

Я просто не хотел этого без неё.

А теперь я хотел навсегда. Хотел стать одной из тех редких пар, что проходят через испытания и остаются вместе, вызывая зависть у других.

Но для Фэллон быть со мной означало мириться с моей карьерой, с долгими месяцами разлуки, пока я на заданиях по уши в опасности. А теперь ещё и принимать маленького мальчика, который потерял всё и которому я тоже дал обещания.

— Ты скажешь мне, если мне нужно вернуться, — произнес Рэйф. Это был приказ, не просьба, но я его понимал.

— Скажу. Но сейчас твое появление только сделает Фэллон хуже.

— Ненавижу, когда ты прав, — сказал он, и мы помолчали. — Передай ей, чтобы позвонила, когда вернется домой.

Мы повесили трубки, и я вернулся к сообщениям, пришедшим, пока мы говорили.

Мотоцикл и его водитель исчезли задолго до того, как Лэнс и его люди добрались до лесной дороги. Но шериф Уайли собирал улики, а команда изучала видеозаписи в поисках зацепок. Я хотел, чтобы новые камеры, которые должны были привезти сегодня, установили максимально скрытно, чтобы этот ублюдок не смог их обойти.

Крэнки прислал список записей, которые, по его мнению, были подделаны, а также список камер, которые явно были сдвинуты не ветром или дождем. Он пообещал глубже копнуть в измененные файлы, чтобы попытаться восстановить цифровой след, который может привести нас к нападавшему.

Я сунул телефон в карман и вернулся в палату Фэллон. Сердце сжалось, когда я увидел слезы на ее щеках. Фэллон не плакала. Почти никогда. Не знаю, кто вбил ей в голову, что слезы — это слабость, но она с такой яростью удерживала их, что могла бы стать грозным бойцом в отряде морских котиков, выбери она такой путь.

Врач отказалась сказать правду, как бы я ни давил, значит, я вытяну ее из Фэллон. Я отвезу ее домой, уложу в постель и любыми способами добьюсь ответа.

Тело снова напряглось, я подумал о новых, чертовски восхитительных способах мучить ее наслаждением, пока она не скажет мне правду. Способах, о которых я раньше даже не позволял себе думать, а теперь они лежали передо мной, как заслуженный трофей.

Я дам ей зажить, удостоверюсь, что с ней все в порядке, а потом больше себя не остановлю.

Когда врач вернулась с распечатанными инструкциями и подписанным разрешением на выписку, мне хотелось подхватить Фэллон на руки и унести из больницы. Вместо этого я взял ее за руку и повел к своему пикапу.

Я открыл пассажирскую дверь и внимательно посмотрел на нее, пока она осторожно устраивалась на сиденье. Болело у нее не только от удара по голове. Возможно, еще и от падения, но, по-моему, дело было глубже. Она двигалась иначе. Неуверенно. Будто не понимала, как относиться к собственному телу.

Дорогу до ранчо она молчала, и хотя мне не терпелось надавить, я позволил ей помолчать. Времени, чтобы докопаться до сути, у нас было достаточно.

Когда мы свернули не к отелю, а на дорогу к ее дому, она нахмурилась.

— Куда ты едешь?

— Домой. Уложу тебя в постель, как велел врач.

— Мне нужно встретиться с сотрудниками и составить план.

— Ты платишь всей этой ораве кучу денег, чтобы они все разруливали. День без тебя переживут.

— Черт тебя побери, Паркер, это не рок-группа, которая взяла и не вышла на сцену. На мое ранчо произошла серьезная атака. Мои гости пережили, возможно, худшее в своей жизни. Они заслуживают моего внимания и времени. Их семьи тоже. И мои сотрудники тоже.

— А что заслуживаешь ты? Истощение? Выгорание? Необратимые последствия для мозга, потому что не даешь себе восстановиться? — прорычал я. — К черту. Я лучше отвезу тебя обратно в больницу и попрошу пристегнуть тебя наручниками к кровати, чем позволю тебе себя угробить. Ничто этого не стоит. Даже это чертово ранчо.

В ее глазах вспыхнула ярость, когда я припарковался у дома.

— Все, что я делала в своей жизни, было ради этого наследия, так что не смей говорить мне, чего оно стоит.

Она выскочила из машины и, скорее всего, помчалась бы по тропинке к отелю, если бы ноги не подкосились. На ее лице мелькнуло удивление, когда она рухнула на руки и колени. Я выругался, захлопнул дверь и рванул к ней. Она попыталась подняться, но я просто поднял ее на руки и внес по ступенькам.

Раз она не заорала «поставь меня на место», тревога снова обожгла меня.

Я набрал код, который она мне дала, распахнул дверь и окинул взглядом пространство в поисках угроз. Потом бережно опустил ее на диван.

— Сиди здесь, пока я проверю дом.

Тихо осмотрел обе спальни и вернулся — она сидела с закрытыми глазами, опершись затылком о спинку дивана. Лицо снова смертельно побледнело.

Я подошел, меня тянуло к ней, как всегда, но теперь я себе не запретил. Провел пальцами по растрепанным волосам. Глаза распахнулись. То, что я увидел — опустошение и страх, — пронзило сердце. Будто лезвием.

— Тебе нужен сон, — мягко сказал я.

Горло у нее дернулось, и я на миг решил, что она снова заплачет.

— Нужен. Но мне еще нужно увидеться с командой. Я попрошу их прийти сюда на короткое совещание, а потом лягу.

Я сжал зубы так, что в челюсть отдала боль.

— Мне нужен мой телефон, Паркер.

Я помедлил, но раз она согласилась остаться, это лучше, чем если бы сорвалась вниз по склону. Я достал телефон из кармана и отдал.

Она пару минут переписывалась и отложила аппарат.

— У меня есть час. Пойду смою с себя грязь и больничный запах.

На этот раз, поднимаясь, она делала это медленно, давая телу привыкнуть. Я не спорил, но пошел следом по коридору. В ее комнате она взглянула через плечо.

— И что ты делаешь?

— Убеждаюсь, что ты не рухнешь.

Она шагнула в гардеробную, вернулась со стопкой одежды и направилась в ванную. Когда я подошел и к этой двери, она обернулась и на ее лице промелькнула первая тень улыбки.

— Зайдешь? Посмотришь, как я раздеваюсь? Может, в душ со мной? Волосы мне вымоешь?

Это были самые неподходящие слова, потому что именно этого мне и хотелось. Увидеть ее обнаженной. Смотреть, как вода струится по всем изгибам. Прижать к кафелю и взять то, что мое. Я понимал, что сегодня этого быть не может, но тело все равно откликнулось.

Вместо того чтобы отступить, как она ожидала, я шагнул ближе, ее ноздри дрогнули. Я положил ладонь ей на талию, потянул так, что наши бедра соприкоснулись, — та же самая чертова искра, что всегда между нами, вспыхнула и прошила меня.

Впервые в жизни я не выругал ее. Я ей порадовался. Всему этому. Жару. Абсолютной нужде. Я сжал ее подбородок, большим пальцем провел по нижней губе.

— Совместный душ подождет до другого дня, — в каждом слове сочилась жажда.

Она задержала на мне взгляд, потом прикусила мой большой палец и я вспыхнул дотла.

— Не давай обещаний, которые не сдержишь, Лягушонок.

Я наклонился почти касаясь ее губ.

— Мы будем принимать душ вместе, Фэллон. Это не обещание. Это факт. Привыкай. Но не сегодня, когда ты едва стоишь на ногах и к тебе идут сотрудники. Это будет тогда, когда я смогу не спешить. Когда смогу прижать тебя к плитке. И на полу. И на кровати, на четвереньках.