Она рассеянно опустилась на скамейку, когда я подлетел к ней, задыхаясь от бега и горькой вины.

Она будто и не заметила, не смотрела на меня, куда-то сквозь мой живот. Я сел на корточки у ее ног, чтобы она попала в мои глаза. На уровень фар, чтобы хоть так загореться. Ее колени трусились под моими ладонями. Она заламывала пальцы до хруста. Я опустил руки на ее кисти, чтобы она прекратила.

— Зима как-то быстро наступила, да? — Она уронила капли по щекам и нервно ухмыльнулась. Голос ровный. Слишком. Как ровный газ перед стеной.

Моя глотка сузилась.

— Очень холодно. Так холодно стало, — она поджала губы и опустила лицо. — Никогда не было так холодно. Чувствуешь?

Я сжал ее холодные руки в своих. Меня потряхивало. Но не от мороза.

— Янка…

— Но тогда и весна раньше придет, так же бывает? — она не дала сказать. — Согреемся. — Она кивала как-то отстраненно, будто сама себя уговаривала.

Я выдохнул и заглох. Все как в аварии. Ты уже летишь, стекло в лицо, а слова, как подушки безопасности, не срабатывают.

Она вскинула глаза. Красные, мокрые. Пасмурное небо отражалось в них мутной лужей.

— Какая-то странная зима в этом году. Непохожая на остальные.

Не думал, что бывает дышать тошно. Я просто хотел, чтобы ей не было больно. Ничего больше. Моя маленькая Янка разрушалась изнутри. Я ни хрена не мог сделать. Рухни я перед ней коленями на покоцанный тротуар, все уже случилось.

Я сломал девочку, которая целует носы бродячим котам и дует на пушистые одуванчики. Которая жарит пирожки, и один, для меня, всегда оставляет с секретной начинкой. Которая чмокает меня в макушку, как ребенка.

— Ромочка, иди домой. — Она мягко погладила меня то ли по плечу, то ли по груди, скользнув слабой рукой. — Ты простынешь.

Сердце стиснулось, как тугая пружина. Гребаный болт.

Я только сейчас сообразил, что рванул в одном свитере. Я сгреб ее кисти в свои ладони и опустил на них лицо. Как ледышки. Закрыл глаза и выдохнул, согревая. Я целовал ее пальцы и ждал приговора.

— Все будет хорошо, — слабо пробормотала сквозь слезы. Повела пальцами, касаясь моего подбородка. Я зажмурился. — Ты только не бросай меня, Ромчик.

Я вскинул лицо. И в животе будто ключ сорвали. Заклинило. Оборвало. Хотелось блевать.

— Не будем ждать, я все сделаю, как надо сделаю, вот увидишь.

Ее губы тряслись, она, наконец, увидела меня. А я не мог смотреть ей в глаза. Замотал головой и снова рухнул лицом в ее руки, целуя пальцы.

— Ну чего ты, хороший мой, — она наклонилась и поцеловала меня в макушку.

И будто бы обошлось. И будто ничего не изменилось. И будто мы те же.

Но я уже кожей знал — это был конец.

Варя

Я осталась.

Осталась стоять на сквозняке с горячими бедрами и сердцем.

Никогда так не чувствовала свое сердце. Тяжелое какое. Опухшее, оно выламывало грудную клетку.

Мне всегда было плевать, что я могу оказаться в таком положении. Это не моя проблема. Но его боль уязвила меня. А вина придушила. Вина за то, что не уберегла его от этой тупой ситуации.

Я снова прошлась ногами по чьей-то жизни.

Если кому-то станет легче, в этот раз я получила обратку.

Больно. Омерзительно больно. Вот так драматургия!

Они всегда уходили, а я всегда оставалась. Но сейчас ощущалось иначе: он оставил меня.

С ним пришло нехорошее чувство. Разрушительное. Алчная жажда собственничества. Захотелось, чтобы что-то было только моим. Принадлежало мне. Я принадлежала многим, но никто никогда не принадлежал мне. Я не хотела, чтобы выбирали меня, я хотела, чтобы не было никакого выбора. Только я и он. А так бывает вообще?

Я не могла сдвинуться с места. Даже вдохнуть не могла как следует. Воздух был без кислорода, отработанный выдох чужой жизни.

Из старого подъезда несло смесью кошачьей мочи, сырости, ржавого металла и чьей-то затхлой зимней обуви. Пахло мокрым цементом, заплесневелым половиком и старым табаком, въевшимся в штукатурку. Как будто воздух здесь не двигался десятилетиями.

Под босыми ступнями песок и соль с его ботинок. И кусок окурка. Я смотрела на него и думала, что знаю, как стать мусором, который никто не поднимает.

С лестничной площадки тянуло холодом по разгоряченным коленям. Где-то внизу хлопнула дверь — и сквозняк облизал мне ноги. Мерзко, липко. Как чужие пальцы, которых не хочешь.

Я стояла. И просто слушала, не вернутся ли его шаги. Быстрые и ритмичные. Он умел звучать по-разному в каждом из своих состояний. До него я не обращала внимания на других людей. С ним же отслеживала реакции, тон голоса, жесты.

От скуки, пожалуй.

Наклонилась и принялась собирать разбросанные по полу вещи. Как будто вырывала ногтями собственную кожу. Медленно. До крови.

Шум на лестнице. Шаги. Медленные и рассеянные, будто сам не знал: идти ли.

Показался в дверях.

Я смотрела на собственные пальцы, вцепившиеся в джинсы. Кожа под ногтями побелела. Его появление придавило меня теплыми пульсациями, добираясь до костей.

Мы молчали. Но в этой тишине было столько всего, что воздух сделался плотным, вязким, как мед. Мне хотелось зажать уши, чтобы не слышать того, что было внутри этого молчания.

— Я возьму твои вещи? — я опустила глаза чуть ниже, чтобы уж точно не зацепить его взглядом. Не хватало еще утонуть в том, что уже нельзя трогать. — Я верну, не думай, — сильнее сжимала джинсу, чтобы не тряслись руки. Будто ткань могла удержать меня от крика. Каждый сустав гудел от напряжения.

— Варя, — его голос подбирался ко мне, как пламя к сухой траве. Я чувствовала его все ближе.

Остановился у моего плеча. Его дыхание на моей щеке. Живот нырнул вниз. Кто отключил гравитацию?

Я опустила руки, словно сдалась, и уставилась в стену. Будто она могла дать опору.

Он наклонил голову и уперся лбом мне в висок. Горько и нежно.

Не надо. Уйди. Пожалуйста.

Хотелось вцепиться в его грудь и оттолкнуть. Но я застыла. Я злилась, что он влиял на меня.

— Прости меня, — зашептал почти в ухо. Так тихо, будто сам себе.

— Да брось, — из глотки выпрыгнул нервный смешок, — я привыкла.

Я не лгала. Мне ни в чьей жизни никогда не было места. Лишняя. У друзей были другие друзья, у мужчин другие женщины, у родителей другие дети. Я будто существовала вне системы. Болталась без якорей. Свободная до тошноты.

— Не ты первый, не ты последний. — Я наклонилась и натянула джинсы. — Я ведь знала, что ты тоже вышвырнешь меня из своей жизни рано или поздно.

— Варя.

— Мне не больно, не извиняйся. Позаботься о девочке-ветеринаре. — Я выдавила что-то наподобие кривой улыбки.

— Варька, блядь! — он схватил меня резко, обнял слишком сильно.

— Что, Рома, что, ну что? — я рассмеялась. А глотку будто оцарапали гвоздем. Он провел рукой по моему лицу, убирая сбившиеся волосы. — Я не твоя проблема.

Он припал щекой к моей щеке. Надо же, прикосновения бывают мучительными.

— Ты очень помог мне. Я никогда этого не забуду. — Поджала губы.

— А меня забудешь? — Водил лицом по моей щеке. Как же хотелось кричать.

— Конечно. И ты меня.

Он мягко обхватил мою шею пальцами.

— Не ври мне, Барбариска. Херово выходит. — Его губы на моей коже.

— На этом все. Ты сейчас меня отпустишь, — я стиснула зубы, чтобы отогнать слезы. Содрала с себя его руки. — Я вчера с тобой рассчиталась. Больше я не буду с тобой спать за еду и крышу над головой. — Я вырвалась и отошла. Хотя, скорее, он позволил мне освободиться из его объятий. Натянула обувь.

— Все сказала? — голос хриплый, чужой.

— Возомнил себя рыцарем? — Я вытерла мокрый нос. — Правда, решил, что я здесь останусь? — Пренебрежительно обвела глазами выцветшие обои. — Я тебя не виню, ты еще очень юный. — Смахнула чертовы слезы.

— Посмотри-ка на меня, — просипел где-то сбоку. Я не видела его, я вообще ничего не видела из-за слез.