Я сидел с разбитым носом на тротуаре, харкая кровью и не чувствуя боли. И ржал, как заведенный.

В ту ночь блевал страшно. Дешевой водярой и кровью. В тот самый таз, в котором стирал ее вещи.

День семнадцатый.

Город стал капканом.

Брел по улицам.

Толпа, шум, лица. Я привычно ловил силуэты.

Вдруг показалось, она. Светлые пряди. Знакомый изгиб спины. Высокие шпильки сапог…

Рывок к плечу: чужая.

Каждый раз сердце падало в желудок, как железное грузило.

Я искал ее голос во дворах. Я ловил ее отражение в витринах.

Мне казалось, она за спиной. Оборачивался — и снова никого.

Я сходил с ума.

Ее словно и не было никогда. Как будто Варя — галлюцинация.

Светлая, злая, теплая, настоящая.

День двадцать первый

Домой вернулся с бокса уже заполночь. Поплелся в кухню и тупо встал у окна. На подоконнике желтел барбарис. Я перебирал пальцами листья. Бессознательно. На автомате.

На крючке висела ее кружка. Я смотрел. Потом потянулся. И вдруг сорвал и швырнул в стену.

Белая керамика взорвалась о кафель, хрупкий кусок памяти. Осколки разлетелись, но легче не стало.

День тридцатый

А потом…

Потом началась какая-то херь. Мозг сдался, принял, что ее больше нет.

И только тело по-прежнему тянулось за ней, как раненый пес, который все равно идет по следу хозяина, волоча разбитые лапы.

Иногда я ловил себя на том, что обнюхивал воздух — искал ее запах.

Она вынула мое сердце, сунула в карман и ушла, прихватив с собой.

А я все искал ее запах в промерзшем воздухе января.

Варя

Ресторан был сдержанно дорогим. Пожалуй, такие заведения называют элегантными. Не кричащий, а вылизанный. Безупречный и бездушный. Для наших свиданий он выбирал хорошие места. И непременно подальше от центра.

Мягкий свет рассеивался по стенам, как белое вино, золотистый, тусклый, согревающий только на вид.

Скатерти белоснежные, как перевязанные простыни. Сложенные салфетки, оригами из безразличия. На столе крошечная ваза с живой белой розой.

За окнами медленно падал снег. Густой, как будто кто-то наверху просеял сахарную пудру из дуршлага. Все вокруг было присыпано: улицы, машины, лица прохожих.

Я смотрела, как снежинки оседают на стекле, и думала: вот бы раствориться.

Раствориться, как они.

Тихо, без следа.

Я слушала, как в соседнем зале кто-то смеется, громко, счастливым ртом.

И вспоминала его смех. Хоть и запрещала себе.

Каждый раз, как только он пробегал по воображению, следом по позвоночнику пробегала дрожь. И я прикусывала губу. Порой до крови. Чтобы отвлечься.

Чтобы не вспомнить вдруг что-то слишком болючее о нем.

Чтобы не завопить как зверь прямо здесь, при свечах, под сдержанный звон дорогих хрустальных бокалов.

Макс говорил, а я смотрела на его тонкие губы — чужие. На его скрещенные ухоженные пальцы — не те. В спокойные глаза, в которых меня не было.

Вино в бокале было теплым. Юбка жала в талии. Запястья щипали от браслетов. На щеках пекло от тонального крема, а сердце билось лениво, незаметно. Оно сидело тихо-тихо, как кот под кроватью, когда гроза. Не высовывалось неделями.

Макс что-то рассказывал. О переговорах. О каком-то слиянии. О корпоративных новостях, которые касаются его и никак меня.

Я сидела напротив, уперев локти в стол и опустив подбородок на переплетенные пальцы, и делала вид, что слушаю. Кивала. Иногда поддакивала. Я стала до странного равнодушной ко всему вокруг.

Водила скучающим взглядом по залу, как по чужому дому, в который попала случайно.

И вдруг...

Застыла.

На улице за стеклом — он.

Рома…

Сперва подумала, что снова разыгралась моя больная фантазия.

Стоял, как призрак. Как наваждение. Как родной человек, который умер, а ты все равно видишь его повсюду.

Я не дышала больше.

Не могла.

Будто кто-то вжал мне пальцы в трахею.

Он замер.

Мокрый от снега. Белые-белые хлопья на черных-черных ресницах.

Он шагнул ближе, вплотную к стеклу. Тело его дрожало. Он даже не пытался казаться сильным. Только смотрел. Неотрывно. Больно. Взгляд доставал до самого моего нутра.

Лицо мертвенно-бледное, глаза… пылающие.

Разъяренные.

Сломленные.

Мои.

Я подскочила. Стул отодвинулся с грохотом.

Макс не успел спросить — я уже выбежала из-за стола.

Неслась по залу, петляя между столами, он бежал вдоль окон по заснеженному тротуару, словно мое собственное отражение в темных стеклах.

Подлетела к двери — он уже рвался внутрь.

Замер. И я остановилась. Мы просто смотрели друг другу в глаза с расстояния нескольких метров. Его грудь вздымалась от бега, а меня едва держали ноги.

Он не дал опомниться, бросился ко мне рывком. Я схватила его за куртку, потащила к лестнице.

Он не говорил. Цеплялся глазами за затылок Макса, пока я увлекала его прочь.

Он пошел за мной, как тень, как голод, как боль. Смотрел так, будто сейчас сожрет. Я оглянулась по сторонам и втащила его в туалет. Захлопнула дверь и провернула замок.

— Какого хрена?! — зашипела, обхватывая себя руками, как щитом. — Ты как нашел меня?!

А он не слышал будто. Наступал. Его трясло. Черные глаза были в волнующем огне. Слезы подрагивали, делая черные радужки лакированными. Белки были пугающе красные.

— Я убью тебя, — он захрипел сквозь стиснутые зубы, приближаясь. — Варя, убью тебя…

Схватил за затылок и, дернув на себя, яростно обрушил на меня свои губы.

Я захлебнулась его подзабытой дикой чувственностью. Впилась в него пальцами.

Задрал юбку, схватил за бедра, вжав в стену.

— Не смей… — но я уже дрожала. Я горела от одного его приближения.

— Месяц, — он задыхался. — Я месяц ебался с пустотой. Чеку сорвало! Какого хера ты творишь? — он рычал мне в рот. — Ты прикончить меня хочешь?!

Он был не в себе. Раздирал пальцами тонкие колготки, тянул вверх длинную юбку. Целовал взахлеб, будто в последний раз.

— Разорву тебя в клочья, поняла меня?! — рычал. Я никогда не видела его таким. Но притягивала ближе, сжимала сильнее.

Я с трудом дышала, хватала его за шею, впивалась ногтями в затылок.

Он скинул куртку прямо на пол, сдернул джинсы и, схватив за бедро, вошел яростно, заставив меня выдохнуть то ли крик, то ли стон.

Ворвался. Толкался сильно, жадно. Рвано шептал мне в кожу:

— Больше не отпущу. Слышишь? Не отпущу!

Меня трясло от чувств. Мы ударялись друг о друга и о стену под оглушительные несдержанные стоны.

Он держал меня крепко, жадно, трахал так, будто пытался реанимировать. Меня. Нас.

И, черт, у него получалось.

Мир рушился.

Я разрушалась.

Воссоединялась с ним.

Возвращалась к нему.

Я истосковалась по его близости. По запаху тела. Мне адски не хватало его жаркого секса. Я бы хотела быть гордой и оттолкнуть, но я нуждалась в нем.

Мы дышали в унисон. Точнее, задыхались.

Он рычал от ярости и боли, а я плакала от чувств и сладкого экстаза. Он рывком подсадил меня на тумбу с умывальником, развел мои колени шире.

— Рома…

— Ш-ш-ш. Я скучал слишком сильно, хочу видеть тебя такую, хочу смотреть, как ты кончаешь от меня…

Я чувствовала, что меня вот-вот разорвет от подступающего оргазма.

Я вонзала ногти в его предплечья. Он упирался в меня взглядом, наблюдая хищно, как входит в меня сильным толчками, сдвигая мокрое белье. Это заводило. Я дергалась навстречу его бедрам. Чувствовать его было так приятно, черт возьми.

Что ж эта уборная — самое худшее место для самого лучшего секса в моей жизни. Но с ним у нас все было наперекосяк с самого начала.