Стоял сзади. Близко. Слишком.

Дышал. Смотрел. Пульсировал.

Тепло от него било как от костра. А я вся дрожала. Вся как натянутая струна. Каждая клетка тела напряглась от его близости.

От вспыхнувшей тоски.

Неутолимого голода.

По нему.

Один этаж.

Два.

Я не выдержала. Закрыла на секунду глаза. Опустила голову.

Его дыхание стало ближе. Коснулось затылка.

Я чувствовала, как он подался ко мне. Его тепло поднималось вдоль спины.

Рука замерла в воздухе, еще чуть-чуть. Еще, пожалуйста!

Тень от нее легла мне на плечи — и все внутри меня оборвалось.

Я обернулась.

Он смотрел так... будто не дышал весь месяц. Глаза как рана, расковыренная до нерва. Не сказал ни слова. Я тоже. Не могла. Все во мне кричало, ревело, лезло наружу. Руки дернулись — и он поймал их. Сжал в своих.

Я шагнула к нему. Он прижал меня к себе, впившись губами в шею. Мы стремительно возвращались друг к другу. Без слов.

Лифт ехал мучительно медленно.

Рома дышал так, будто сейчас задохнется. Я дрожала в его руках, пока он гладил мои волосы и отчаянно шептал куда-то в затылок:

— Варька моя. Ну что ж ты делаешь, дуреха?

Он снова был моим. А я — его. Все остальное осталось за дверью подъезда. Все стерлось в его теплых руках. Осталась только эта клетка лифта и дикая тоска, которая наконец нашла, куда деться.

Рома

Я держал ее и не понимал, как протянул этот месяц.

Твою ж мать, она была настоящая. Живая. Вся дрожала у меня в руках.

Худая, трепетная, горячая.

Родная.

Гребаный болт, Варька моя…

Я прижал ее к себе. Сильно. До боли. Хотел вжать в грудную клетку, чтоб не сбежала.

Пахла, как раньше: сладким, теплым, знакомым, что сводило меня с ума.

Засунул нос в ее волосы, закрыл глаза и сжал еще сильнее.

Мое. Мое. Мое.

И подумать не мог, что сегодня, закинув Яну в ветеринарку, увижу ее в ресторане напротив. Жизнь, мать ее.

Лифт остановился, я не сразу понял. Двери распахнулись, и нам пришлось оторваться друг от друга.

Она держала меня за руку.

Я знал, что сейчас будет.

Знал по ее пальцам. По дыханию. По взгляду.

Квартира аж на восемнадцатом этаже. Я вошел — и будто шагнул в другой мир.

Чисто, глянцево, пахло дорогим и чужим. Пахло той Барбарой, которую я не знал.

Воздух между нами был натянут, как провод под током. Варя сняла пальто, повесила в шкаф, и я все смотрел, как двигается ее спина под светлой кофтой. Хрупкая. До боли знакомая.

Дверь щелкнула за мной — и я остался внутри.

Она обернулась. И я больше не видел комнаты. Ни мебели, ни света, ни чертова пола под ногами. Только ее.

Стоял, трясущиеся руки в карманах прятал, будто мне плевать. А сам сгорал. Хотел разодрать себя, чтобы не чувствовать. Или ее, чтобы она меня почувствовала.

Она подошла. Близко. Слишком. Глаза огромные, губы дрожат, пальцы не знают, за что схватиться. Я увидел в ней то, что искал месяц: тоску. Голод. Меня.

— Хочешь… воды? — спросила она.

Я кивнул. На автомате. А потом протянул руку и поймал ее за талию. Тонкая. Сломанная. Она не отпрянула. Не остановила. Только закрыла глаза и выдохнула.

Я наклонился к ней, вдохнул запах, тот самый. В голову ударила вся боль, как будто гаечным ключом огрели.

— Варька, — прошептал ей в висок.

Она обняла меня. Хорошо, вот так хорошо.

— Пиздец, как мне тебя не хватало…

Сердце будто разорвалось от нее. Хлынула кровь.

Я шагнул и вдавил ее в стену своим телом. Не нежно, по правде. По-настоящему. Меня размотало. Я зарычал. Настоящий, животный звук вырвался изнутри.

Схватил за затылок, прижал ко лбу.

— Ты меня похоронила, слышишь? Ты, блядь, закопала меня! — прохрипел я. Она всхлипнула. Дернула губами. Запрокинула голову. И тогда я ее поцеловал. Не легко. Не медленно. Не уверен, что еще так умел. А как зверь. Голодный. Как будто из заточения вырвался. Она выгнулась, впилась в плечи, податливо таяла в руках. Больше ничего не надо было. Я целовал ее как в последний раз. С языком, с зубами, с болью. Я не знал, как сдержать себя. Рвало на части.

Я увлек ее к дивану.

Мы спотыкались, дрожали, пуговицы летели куда-то в темноту. Я рвал на ней одежду, будто вырывался из собственной могилы. Она хватала меня за плечи, за шею, цеплялась, будто тонула.

— Не отпущу, слышишь, — прошептал в ключицу. — Никогда, блядь. Даже если взвоем оба друг от друга.

Она выгнулась подо мной — и я вошел. Не секс, возвращение с того света.

И только когда она лежала подо мной, вся мокрая, вся моя, с растекшимся макияжем и сбитым дыханием, я понял: я дома. И плевать, где это. Хоть в аду. Если она со мной.

Грудь вздымалась в такт моему дыханию. Губы приоткрыты. Глаза бездонные. Синие, вымытые слезами.

Я не слезал. Держал ее за талию. Пальцы будто вросли в кожу.

— Нахера ты так со мной? — выдохнул я ей в шею.

Она чуть шевельнулась. Но молчала.

— Я искал тебя. Как придурок. — Горло жгло.

Она немо вздохнула. Я уткнулся лбом в ее ключицу и продолжил:

— Хотелось вздернуться. — Я зарычал.

Она потянулась и гладила меня по голове и лицу.

Я приподнялся на локтях, глянул на нее сверху вниз. Она смотрела в меня. Прямо. Без щита. Губы дрожали. Как же я скучал по этим глазам.

Почувствовал, как от боли и тоски выламывает грудь.

Мы лежали, молча. Она гладила мою голову. Я сжимал ее запястье, будто якорь. Если отпущу — утону. К черту все. Пусть хоть мир треснет. Лишь бы она была. Хоть на этом гребаном диване. Хоть вот так, среди поломанного счастья и запаха, которого я не знал месяц, но не забыл ни на секунду.

Мы уснули. Клянусь, я давно так крепко не спал. Этот месяц вымотал меня, я просто провалился, утащив ее за собой.

Когда глаза открыл, она ровно сопела в моих руках. Сжал посильнее.

— Полегче, медведь, — пробурчала, не открывая глаз.

— Извини, не хотел разбудить.

Но все равно не отпустил.

Она открыла глаза и… улыбнулась мне. Гребаный болт, наверное, так ощущается сраное счастье.

— Хочешь, я покормлю тебя? — она погладила меня по щеке. Черт, как же я тащусь от этой ее нежности. И от этого сонного лица. — Я задолжала тебе немного гостеприимства.

Я не сдержался, притянулся и клеймил губами ее щеки, лоб, глаза. Она хихикала и морщилась под моим дурацким порывом. Плевать. Я навалился на нее всем телом. У меня мурашки под кожей бегали от этой девчонки.

— Ну Ромашка… — мило хныкала сквозь смех.

А у меня чуть сердце не встало от этого дебильного прозвища. Я нашел ее губы, жадно захватил в свои. Сука, как же хорошо. Дрожащие руки блуждали по ее горячему после сна телу. Она гладила мой затылок.

— Если рассчитываешь на завтрак, слезь с меня, мне надо в душ, — щелкнула меня по носу, хихикнув. Я отпустил. Хоть и страшно не хотел.

Она суетилась у плиты, так буднично, так нежно, как будто мы не были в полном дерьме. Розовая футболка спадала с плеча, короткие шорты еле прикрывали зад. Босая. Бля.

Она не знала, что я смотрю. А я как дурак впитывал ее присутствие. Жадно хватал каждое ее движение.

Я вцепился в чашку, как в спасательный круг, и просто смотрел, как шлепали по полу ее ступни.

Как волосы непослушно падали на лицо, а она то и дело заправляла их за ухо.

Как двигалась, плавно, будто в танце. Будто мы не были разорваны на куски. Будто были вместе.

А я знал: она не вернется ко мне. А я не останусь здесь.

Но сердце все равно пиналось: «останься, придурок, побудь с ней немного».

Я поедал ее глазами. Каждое движение рук. Каждый вдох.

На сковородке шкварчали яйца. Тостер выстрелил хлебом, будто предупредительный в воздух: «очнись, гребаный романтик, это не твоя женщина».