Я протянула к нему руку.

— Иди сюда, Ромашка.

Он подошел. Медленно. Осторожно. Сел рядом. Уткнулся лицом мне в грудь. Я слышала, как он дышит. Глубоко. Хрипло.

— Прости меня, — сказал он. — Ради бога, прости.

Я гладила его по голове. По этим родным коротким волосам. Теплым, жестким. Вжалась пальцами. Он цеплялся за край моего одеяла, как утопающий.

Потом поднял лицо.

— Хочешь кофе?

— Хочу тебя.

Он замер. Как будто сбросила на него бомбу.

Встал. Я уже хотела спросить: «Ты куда, гребаный болт?..»

Но он просто снял ботинки, молча закинул куртку на стул, и осторожно, боком, сел рядом на кровать. Потом прилег.

На больничную койку. Где катетер, швы, и я сама, полуживая, растрепанная, с белым бинтом поперек живота и синяками под глазами.

— Ты совсем с ума сошел, — прошептала я. — Это не отель, чувак.

Он не ответил. В горькой усмешке только подернулся уголок губ.

Осторожно лежал рядом, почти не касаясь. Я повернулась к нему, хотела чувствовать его рядом. Сложила ладони между нашими телами, привычно согреваясь о него.

Он подтянулся ближе и уткнулся лбом в мой. Нежно.

Как будто это был его способ сказать: «Я здесь. Я с тобой. Все пройдет».

Я закрыла глаза. Мы лежали так, нос к носу.

А потом он обхватил пальцами мой затылок и с чувством притянул к себе мою голову.

— Блядь, Варька, блядь, — он шептал мне в висок, его грудь дрожала. — Твою мать, — он выругался. Его трясло как в ознобе.

Глупо, но, пока прижималась к нему, вдруг подумала: а что, если все сложилось как надо? Что если это моя вынужденная жертва ради нашего будущего? Милая девочка-ветеринар вышла из игры сегодня, она будет за решеткой за то, что сделала со мной. Да и Рома ее никогда не простит. Нельзя простить такое, если любишь. Теперь он отвернется от нее навсегда. И… мы с ним сможем как-то…

Стало страшно даже мечтать. Наверное, это все чертов дурманящий обезбол.

Его пальцы осторожно легли на мой живот чуть ниже шва, едва касаясь. Я вздрогнула. Не от боли. От того, что это он.

И мы лежали так. Не двигаясь.

Он дышал мне в щеку. Я ему в губы.

И вдруг захотелось плакать. Не от боли. От сраной колючей нежности.

Его губы коснулись моего лба. Потом виска.

Он смотрел в мои глаза. Я в его.

— Можно я тебя поцелую? — прошептал он.

— А если нельзя?

Он все равно поцеловал.

Сначала несмело. Потом голодно. Как будто искал в моих губах лекарство от паники, прощение, спасение и снова меня.

Мы лежали обнявшись какое-то время. Он гладил меня по волосам. Пальцы его чуть дрожали. Я ловила его дыхание у своего виска, неровное, встревоженное. Что-то было в нем не так…

Он отстранился и присел, ласково взяв мои руки. Его ладони обжигали. Молчал, будто собирался с мыслями. Когда он на секунду поднял глаза, во мне кольнуло: в его нежности было что-то надломленное, как будто он уже готовился меня потерять.

— Попросить хочу, — прошептал, вцепившись взглядом в белое одеяло на моих коленях. Пауза затянулась, тревожная, колючая. — Не выдавай Янку, — с чувством сжал мои руки и несмело поднял лицо.

Я застыла в его глазах. Как насекомое в капле янтаря.

Три слова.

Всего три.

Почему они ощущаются как предательство?

Рассматривала его кисти. Царапины на костяшках: мои ногти, моя к нему страсть.

Моя любовь.

Тупая. Ненужная ему.

Как и я сама.

Они всегда выбирают их. Всегда возвращаются к ним. Без исключений.

Даже если называют своей. Твоими никогда не будут.

Защекотало где-то в горле. Мир поплыл. Я хотела отнять руки и спрятаться от него навсегда. Но не могла пошевелиться.

— Из-за меня все, я виноват перед ней, — он поморщился.

— Я тоже виновата перед ней? — я смотрела в окно. Мелкие прозрачные снежинки налипали на стекло и таяли, катясь каплями к подоконнику. Я вдруг почувствовала себя одной из них.

— Нет, на мне все, — пауза. — Не вывезет она, понимаешь? — он потер лицо. Выглядел так, будто не спал год.

— Понимаю, — кивнула и потянула побольше воздуха в себя. Как будто в легкие налили свинца.

Слезы не текли.

Глаза были сухие.

Слишком сухие.

— Я должен защитить ее.

— Должен, — снова кивнула. Палата пошатнулась. Внутри разлилась пугающая пустота.

На губах его вкус, от которого хотелось вырвать.

— Варька, — он вздохнул. — Если заявишь на нее… я скажу, что я сделал.

Я подняла на него глаза.

Резко.

Резче, чем хотела.

Как будто меня ударили током.

Температура в палате понизилась вмиг, видимо, потому что у меня руки похолодели. Мурашки пробежали по затылку и вдоль позвоночника.

Может, я королева драмы, но это оказалось больнее, чем нож под ребрами. После него я выжила, а после этого… не уверена.

Я попала в ловушку, которой боялась всю жизнь. Я позволила себе доверять не тому. И он меня разрушил.

Подзывал меня поближе, подкрадывался медленно. Чтобы ударить в упор.

Я врала. Мне врали.

С ним же впервые решилась на искренность.

А он врал.

Как все.

Нежный мальчик ласково выпотрошил меня и оставил подыхать.

Я хотела рассмеяться, клянусь.

От того, как легко купилась на него. Дура. Наивная.

Я хотела плакать.

От того, что никогда не смогу его простить.

— Я ничего не скажу, — я похлопала его по ладоням и отняла руки. Он поднял на меня глаза и смотрел как-то странно и встревоженно. — Тоже хочу у тебя попросить кое-что взамен, — я выжала легкую кривенькую улыбку.

— Все, что скажешь, — он облизал губы.

— Обещай.

— Обещаю, — взволнованно кивнул.

— Ты сейчас выйдешь за эту дверь, — я смотрела прямо в его глаза, — и больше никогда не вернешься в мою жизнь.

Он застыл. А я не дрогнула.

Будто кто-то предусмотрительно выдрал сердце и оставил внутри холодную бетонную плиту.

Все уже было мертвым.

Внутри.

Между нами.

Он просто еще этого не понял.

Рома

Мы лежали рядом.

Тишина звенела, как шина по мокрому асфальту.

Думал, сдохну сегодня.

Я хотел быть для нее чем-то хорошим. И чуть не прикончил…

Ее кровь еще темнела под моими ногтями.

Я знал, что однажды на нас выльется все дерьмо, но не так.

Блядь, не так.

Я гладил ее по голове. Осторожно. Как по хрупкому стеклу. Хотел, чтоб ей больше не было больно. Никогда.

В груди свербело. Давило. Как будто сейчас все заглохнет к херам.

Я присел. Взял ее ладони. Надо было уже сказать. Слова были слишком тяжелые и давили на язык.

— Попросить хочу, — смотрел на одеяло. Как будто оно могло подсказать, как всю херь объяснить. Говорил с ним, не с ней. Потому что глядеть в глаза не мог. Сука.

Только не ненавидь меня, Варька.

— Не выдавай Янку, — выдохнул. Быстрее, чем собирался. Будто выстрелил. Себе в ногу.

Трусливо сжал ее руки.

Последнее, о чем мог ее просить. Чувствовал себя сраным мудаком.

Поднял глаза.

И закоротило.

Лучше бы не смотрел.

Она молчала.

Смотрела мимо меня. Будто я был пустым местом.

Пиздец.

Нет-нет-нет, стой, родная. Не молчи, не гаси меня так.

Грудак сдавило. Как будто в нем заело поршень.

Я хотел что-то проорать, побыстрее, погромче, чтобы успеть, чтобы не ускользнула.

Но язык деревом стал. Я уже все проебал.

— Варька, ну из-за меня ж все, — нужно было объясниться, но хер знает, как. — Я виноват перед ней.

— Я тоже виновата перед ней? — она перевела взгляд в окно.

За грудиной пекло.

— Нет, на мне все, — я отчаянно мотал головой, чтобы поверила.

Но она больше не верила мне. Даже не взглянула. Я задыхался от сраной беспомощности.

— Ну не вывезет она, понимаешь? — пробормотал, будто извиняясь. Жалко. Тупо. Да и она уже не слышала меня.