На стене доска объявлений, на ней: распорядок дня, молитва, список дежурных. Ни фотографий, ни рисунков: не положено.

Шкаф один на всех, железный. Там форма, мыло, зубная щетка, тетрадь для писем. И выданное зеркало, пластиковое, с мутным отражением.

У каждого своя кружка, алюминиевая. На дне царапины, имя или инициалы. Чайник один. Еда в пластиковых бачках, по часам. Завтрак каша, обед суп и макароны, ужин перловка или картошка с рыбой. Хлеб черствый, но съедался весь. Не потому что вкусно.

Санузел в камере за перегородкой. Бетонный пол, дырка с ободком, бачок с веревкой. Раковина одна, мыло общее. Туалетная бумага роскошь. Заменяли газетой, если приносили.

Утром подъем в 6:00. Строевая проверка, уборка, завтрак, потом на работу.

Я работал в прачке. Это не швейка, не столярка, там чище, но воняет хуже. Химия, сырость.

Помещение было как подвал: низкий потолок, серые стены, вентиляция гудит круглосуточно. Пол постоянно мокрый, скользкий. По углам ржавые сливы. С потолка капало. Пар стоял такой, что иногда казалось, дышишь кипятком.

С утра погрузка. Белье из бараков, рабочая форма, постельное. Тюки в мешках подписаны маркером: отряд, дата. Сначала сортировка: грязное, рваное. Все руками.

Потом стирка. Машины старые, «Примы» и «Ритмы», как в армии. Грохотали, будто сейчас взлетят. Порошок выдавали по норме, но его всегда не хватало.

После отжим, сушка, глажка. Утюг промышленный, тяжелый, как танк. Кто неаккуратный — обжигался. Я обжег запястье в первый же день, пока не научился держать рукав правильно.

Руки были вечно в трещинах, ногти синие, ладони в бельевом крахмале. Иногда пальцы почти не разгибались, а кожа саднила от хлорки.

Отдельная линия — дезинфекция. Там белье для ШИЗО и карантина. Работали в перчатках, масках. Запах: хлорка, потом горячая ткань, потом ничего: нос переставал чувствовать.

Рабочий день с восьми до шестнадцати. С перерывом на обед. В комнате отдыха облезлая скамейка и чайник, которому сто лет.

Разговоров мало. Все знают, что лучше молчать. Работай и не спрашивай.

Вернулись в отряд — ужин, проверка, личное время до отбоя. Кто-то читал, кто-то писал письма. Кто-то просто смотрел в потолок.

Раз в неделю баня. Два раза в месяц звонок. Раз в два месяца свидание, если повезет.

Жизнь по секундам. Все по распорядку. Все строго.

И главное правило: не выделяйся. Не лезь.

Там, внутри, ты или принимаешь правила, или ломаешься.

Я выбрал первое.

Я не жаловался. Жаловаться, все равно что трахать свою боль в лицо. Бесполезно и тошно.

Я звонил только матери. До суда вообще не связывался с ней, пусть бы думала, что я в Питере. Но дело было громкое, она узнала от знакомых тут же.

На свидании я едва ее узнал. Постарела. Из-за меня.

И плакала так сильно.

Когда день совсем тянул кишки, я писал.

Письма.

Ей.

Хотя знал: не отправлю, не буду ломать ей жизнь. Да и куда слать-то?

Она пошла дальше. А я остался на месте.

На дне.

Но писал.

Потому что иначе рванет.

«Варька,

Сегодня был дождь. Даже тут он идет. Но существует только каплями на решетке. И не пахнет озоном. Дождь здесь пахнет ржавчиной и мокрым бетоном. Тень от решётки ложится на пол клеткой, будто в неё заперт даже дождь. Ты бы, наверное, сказала: «вот так драма, Ромашка». Я все еще помню, как ты произносишь это слово. Кажется, оно живет у меня под ребрами».

И я все еще помнил ее пальцы у меня на груди.

Вот и жил.

Слушал, как замки щелкали. Как кто-то орал на коридоре.

А внутри было тихо.

Пугающе тихо.

Потому что все, что шумело во мне, я отдал ей.

И теперь внутри была пустота.

Как отработанный бак.

Варя

Солнце било в стеклянную витрину мягкими, золотистыми пятнами. Пахло краской и свежей стружкой: я заканчивала покраску стоек, привинтила полки. Cдирала малярный скотч с окон и думала: почти все. Магазин оживал. Мой магазин. Моя новая жизнь.

«Цветы барбариса» — вывеска уже висела. Желтые буквы. Все было светлым, теплым, уютным, как я когда-то мечтала.

Из распахнутой двери доносился запах реки, теплый, живой, с ноткой ила и солнца. Осень приближалась, и Питер вдруг стал родным.

Я переехала. Осталась. Выжила.

В обед сбежала за кофе в небольшую кофейню на углу. Села у окна, прислонилась виском к стеклу. Телефон был в руке, не для общения, скорее привычка. Я давно уже никого не искала в списке контактов. Никого не ждала. Отпустила.

Палец листал ленту новостей автоматически, пока не замер.

Заголовок. Фото. Имя.

«Роман Липский признан виновным в убийстве крупного столичного бизнесмена Марка Ермолаева. Приговор: 6 лет колонии общего режима. Подсудимый полностью признал вину».

Я не почувствовала, как выронила бумажный стакан. Горячий кофе обжег ладонь, потек по колену, но я не шелохнулась.

Как это?

Дыхание сорвалось. Мир накренился. Сердце взвыло как раненая собака.

Я смотрела в экран. В это лицо. Его лицо. Такое знакомое, родное. Только за стальными прутьями.

Ромка.

Мой Ромка.

Все вокруг на миг остановилось. Дрожь под кожей приподнимала волоски на предплечьях.

Шум улицы стал глухим. Как под водой. В ушах стучала кровь. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.

«Ты даже не представляешь, на что я готов ради тебя».

Пространство вокруг покачнулось. Я ухватилась за край стола, чтобы удержаться на месте.

Что ты наделал, Рома?

Он сидел в тюрьме, потому что любил меня. Он оставил, потому что любил меня.

Он не пришел, потому что любил…

Все вмиг перевернулось с ног на голову.

Я объясняла этому мальчику, что иногда, если любишь, надо отпустить. Надо жертвовать, если другому будет лучше без тебя… Боже, он знал это и без меня.

Я понимала всегда, что порчу ему жизнь. Но даже подумать не могла, что он разрушил ее ради меня.

А я ведь сказала, что вычеркну его, если не придет...

— У вас все хорошо? — девушка-официантка подошла и заглянула мне в лицо. Я только тогда почувствовала, как слезы катятся по шее.

— Да, — я рассеянно кивнула и выдавила улыбку.

Все воспоминания всплыли, как кадры на старой киноленте. Его руки. Его голос. Его губы у моего виска. Его крик: «Я тебя задушу этой гребаной любовью!»

Шесть лет. Бесконечно долго. Это как задохнуться…

Я потерла шею.

А я здесь, в другом городе, выбиваю его из себя, душу рутиной и живу под красивой вывеской, которую придумал он…

Я подорвалась и растерянно обернулась. Мне надо в Москву…

В столицу я приехала на рассвете. Смотрела в окно такси, как улицы, которые когда-то знали мои каблуки наизусть, теперь смотрели на меня чужими глазами. Город не изменился. Изменилась я.

Из-за того, кто остался в аду вместо меня. Я спаслась, сбежала, оставив его доживать свою боль, платить по моим счетам.

Я месяцами училась ненавидеть того, что пожертвовал своей жизнью, чтобы я могла пить кофе на берегу Невы.

Что ж, я ненавидела.

Себя.

Макс встретил меня в своем офисе как-то по-домашнему, будто я просто заехала выпить кофе и сказать «привет». Будто я не исчезла на полгода…

Его кабинет был все таким же стерильным: стекло, металл, аромат дорогого лосьона и крепкого эспрессо.

— Барби... — он встал. Лицо на секунду дрогнуло.

Я кивнула. Села.

— Я по делу, — сложила руки в замок на столе. Не успела подумать, как лучше ему все преподнести.

— Ну, говори, — он вальяжно откинулся на спинку кожаного стула и прошелся по мне хищным взглядом.