Я вжалась в кресло, спряталась в пуховик, как в панцирь. Все. Хватит.

Он вообще кто такой?

Я ничего о нем не знала. Мы случайные. Коллизия. Сбой.

Он пригрел меня в ладонях, как птенца воробья, и я повелась.

Жалкая.

Я заставила себя моргнуть, резко и зло. За окном мелькнула табличка со станцией, а я даже не успела прочитать название.

Стиснула зубы. Внутри все саднило. Я дышала через нос, глубоко, будто спасаясь от паники.

«Ты забудешь его. Обязательно забудешь. Через неделю — равнодушно. Через месяц — пусто. Через год — вообще не вспомнишь, как его звали.

Я повторяла это мысленно, как мантру.

Но все равно без него стало холодно.

Я подтянула горловину почти до самых глаз, спряталась в нее, как в нору. Его свитер был теплым, шероховатым, немного жестким и колючим, но все же мягким, как внутренности старой игрушки. Как и сам Рома… И я помнила так хорошо, что он был еще теплым от его тела, когда оказался на мне.

Внутри вязанной ткани я чувствовала его объятия. Жаркие и покалывающие. А может, просто в ткань въелась его нежная забота, та, которой он укрывал меня по ночам. Эта ткань касалась меня на нем, теперь касается без него.

Я вдохнула глубже. Снова. И еще раз. И с каждым вдохом внутри что-то начинало пульсировать, как разбуженный нерв.

Ну не надо, Варя.

Он пах... как пахнет только Рома. Настоящим, телесным, с терпкой примесью технического. Пах его руками, его смехом, его затылком, который я трогала пальцами. Он пах тем, как он смотрел на меня в темноте. С нежным волнением. Тем, как стучала его грудь, когда я прижималась. Тем, как он молчал, когда обоим хотелось кричать.

Я беспомощно уткнулась носом в ткань и закрыла глаза.

Я скучала уже.

Спрятала холодные руки в карманы. Внутри что-то было.

Достала чек из аптеки. Антибиотики, жаропонижающие, заживляющие мази. На крошечной бумажке его теплая забота обо мне. Глаза заслезились. Бережно сложила и вернула обратно.

Здесь еще что-то: мятная жвачка. Я помню этот запах в его дыхании. И пощипывающий холодок на его языке. И движение его челюсти. Он был неразлучен с этими дурацкими пластинками.

За окном замерзшая река, ивы, согнутые ветром, как женщины, которых никто не обнимал. Я перевела взгляд на свое отражение в стекле. Бледное, уставшее лицо, перекошенное болью. Я сегодня героиня дешевой дамы, кто бы мог подумать.

Электричка неслась вперед, а я оставляла все позади. Только сердце, чертов предатель, все еще дергалось в ритме его медленных рассеянных шагов.

…Я выбросил ее из сердца как камень,

Застряла между висками, сука.

Терзает мне душу своими рывками,

Как выжившая после цунами суша.

Рою тоннели в своей пещере,

Похож на кощея, глаза опущены.

Жду, как в больнице, часов посещения.

Каждый день — копия предыдущего.

Ты кому-то достанешься,

Без меня ты останешься.

Время, конечно, рассудит, но

Кто еще так любить тебя будет?

Ты, как кошка бездомная!

Лезешь в пропасть бездонную.

Ну, лови мои маяки!

Какая ж ты все-таки…

Я улыбаюсь, стараюсь не париться.

Двигаюсь дальше, как карта ляжет.

Сердце мое навсегда останется

Звездочкой на твоем фюзеляже.

Что же ты делаешь, мое сокровище?

Здравствуйте, люди на скорой помощи.

Как мне остаться на этой станции,

Лентой финальной в твоей дистанции?..

____________________________________

𝄞 Мачете — Между висками

Рома

Гребаный болт, как же глушит.

Я захлопнул дверь так, что стекло в раме пискнуло. Свет не включал: не хотелось видеть, как все без нее выглядит. Да и с ней толком не видел — весь в ней, до последней искры в зрачках. Теперь ее нет. Пусто.

Прошел на автопилоте. Ботинки не снял. Да и нахрена? Руки ватные, грудь будто гаечным ключом проломили. Все не так.

Соберись уже, сопляк!

Пошел в комнату. Постель кривая, одеяло сбито на бок: спала же тут. Совсем недавно спала.

Упал. Лицом в подушку.

Запах. Этот гребаный запах.

Не духи. Не крем. Она. Настоящая. Соленая, теплая, скомканная. Запах шеи, когда прижимаешься и зарываешься. Когда она дрожит, но не отталкивает. Когда хочешь остаться в этом моменте навсегда, даже если весь остальной мир ржавеет, сука, и глохнет.

Я сжал подушку. Вцепился в нее, как в спасательный круг. Водил по ней лицом, слабак. Я отчаянно хотел ее обратно. Уже тогда, когда усадил в сраное такси.

— Гаечный ключ мне в глотку… — прохрипел.

Это была не просто девчонка, которую приютил. Не просто беда на мою задницу. Это был дом. Вот так, сука. Вот так, не зная, как, не зная, зачем, а внутри все уже решило: она — мое.

Ее хотело все мое нутро.

А теперь ее нет.

Я перевернулся на спину. В потолок. Пустой, серый.

Барбариска, мать твою… ты же врезалась в меня, как фура.

Все встало на свои рельсы.

Тот же поезд. Тот же маршрут.

И все, сука, другое.

Перед сном я, как обычно, говорил с Янкой. О ветеринарке, о свадебном торте, о мастерской, о новой стрижке ее подружки. О чем, блядь, угодно, но не о том, о чем надо было говорить. Она смеялась неестественно громко в трубку, будто пыталась перекричать нашу реальность. А я слушал и думал: ни одна ее улыбка не достанет меня так, как один взгляд Вари. И от этого тошнило.

Спокойная и тихая, Янка тараторила без вдохов. Будто боялась паузы и тишины. Я не понимал, как играть в эту игру, и не хотел. Я вообще не въезжал уже, что происходит. Но, блядь, подыгрывал. Повесив трубку, я долго сидел в темноте, уставившись в экран, который давно погас. Ночь прошла не то во сне, не то в забытье. Ни сил, ни мыслей. Когда рассвело, я уже не помнил, говорил ли с ней или просто бредил.

Утром не было утра. Был просто свет за окном, серый, мерзкий, как недосоленный суп. Не спал. Просто просуществовал ночь горизонтально. Подушка еще пахла ей, и это сводило с ума.

Встал как в отключке. Тело будто ввинчено в себя. Все ломило. Руки немели, дергались, дрожали.

Умылся ледяной водой. Ни хрена не сработало.

На кухне — ее кружка. Та самая, с облупленным ободком. Брала только ее, потому что «остальные как-то не так держатся в руке». Вот и она стояла пустая. Один в один как я.

Вышел. Захлопнул дверь. Шаги стучали в голове. Глухие, тяжелые. Словно каждый по ее следу.

Мастерская встретила запахом масла и металла. Родной запах. Резкий. Настоящий.

Парни что-то как обычно орали, кто-то хохотал у ворот. Я прошел мимо, как призрак. Руки сами достали ключи. Открыли капот.

Не думать. Не чувствовать.

Привычное, любимое — все казалось неправильным. Недостаточным стало.

Я держал рукоятку гаечного ключа и вспоминал, как последний раз взял ее ладонь. Писк пневмопистолета вернул меня в коридор, где она кричала, что никогда не останется со мной.

Я тряс пальцами, будто хотел вытрясти из них все воспоминания о ней.

Гребаный болт.

— Ромыч, ты в порядке? — окликнул сзади Толик. — Влюбился, поди?

Он ржал. А я ежился, будто варился в кипятке.

Да пошел он, клоун.

Я промолчал, только вдавил голову под капот, как в петлю.

Глохну, мать его…

Может, если я разберу этот мотор до винта, найду внутри хоть что-то, что не напоминает о ней?