— Думаешь, я могу влюбиться в такого, как ты? — Я рассмеялась нервно, злобно, жалко. — Навоображал себе уже!

Мои же слова рвали горло в кровь.

— Посмотри на меня! — он заорал. Я повернулась к нему спиной и потянулась за свитером. — Да стой ты! — он хватил меня за руку, развернув к себе.

— Ну не трогай! — я взмолилась и попыталась его оттолкнуть.

— Все, хорош, тормози! — он дернул меня за руку. — Какого хера ты творишь?! — Схватил меня за плечи и тряхнул. — Нет. — Он пытался поймать мой взгляд. — Нет, сказал! Так не будет!

Я замерла в его дрожащих руках и закрыла глаза.

— Пожалуйста, не делай этого мне. — Коснулся моего носа своим. — Не уходи от меня вот так.

Мы молчали.

— Допустим, тебе плевать. Ты завтра и не вспомнишь о гребанном механике с окраины. Но не будь такой сукой, хоть раз спроси, что я чувствую.

— Спросила, Рома. И ты сказал, что любишь ее. Я оставляю тебя с тем, что ты любишь, и ухожу, чтобы ты это не потерял.

— Пришла ради себя, а уходишь ради меня? — Он наматывал на палец прядь моих волос.

— Рома, не надо.

— А если ты уйдешь, и я потеряю, что люблю?

— Заткнись уже! — я заорала.

— Боишься, что уговорю не уходить? — Он погладил пальцем мою щеку. — У меня нет права просить тебя остаться. И я бы никогда не предложил тебе быть любовницей, чтоб ты знала. Ты заслуживаешь лучшего.

— Да что ты? — ухмыльнулась. — Вот оно что!

— Обещай, что поборешься за себя, что больше не согласишься быть запаской.

— Рома.

— Обещай, что без меня станешь счастливой.

Я застыла в его глазах. Защекотало в груди. Мне показалось, его зрачки вдруг расширились.

— Варь. — Он облизал губы. Его черные ресницы подрагивали. — А если бы не Янка, осталась бы?

Он пустил меня в свой дом без вопросов. Грел мои ступни в своих ладонях. Отчаянный нежный чужак. Заваривал чай с малиной. Лечил мои раны. Целовал мои глаза и ссадины. Укутывал одеялом и кормил с ложки.

Может, он самое ценное, что у меня было? Или чего не было…

Да я и не заслужила его. Я заслужила его потерять.

Больно. Больно. Больно.

— Нет.

Он кивнул горько и отрешенно.

— Возьми этот, — он стянул с себя толстый вязаный свитер с молнией на высокой горловине. — Он теплее. — Ловко продел мою голову и всунул руки.

Я не сопротивлялась. Я просто хотела, чтобы все поскорее закончилось. Тихо. Без сцен. Без меня.

Его теплый запах ударил в нос. Запах его кожи. Его шеи. Лосьона после бритья.

Он убрал сбившиеся волосы с моего лица. Я дернулась: все это было слишком мучительно. Но он не опустил, сжал мои щеки в ладонях. Я закрыла глаза, как только приблизилось его лицо.

— Посмотри на меня, — голос тихий, — последний раз посмотри.

Я собрала все равнодушие внутри, остатки достоинства, всю свою злость и боль. Разомкнула веки.

Черные нежные глаза оказались так близко, что непроизвольно сглотнула. Слезы потекли по щекам.

Да черт возьми, как он делает это со мной?!

Сорвала его руки и отошла.

— Куда ты пойдешь?

— Не твое дело! — я рявкнула и накинула куртку.

— Куда?! — заорал.

— К подруге в Тверь! — я закричала в ответ. Сердце колотилось.

— Пуховик надень, — он дал мне свою куртку.

— В этой нормально, — я потянулась к молнии.

— Надень, сказал! — он заорал и сорвал с меня куртку. — Тонкая, не видишь? Совсем дура что ли?! — он всунул меня в свой пуховик. Его трясло, руки плохо слушались. Он тяжело дышал.

Что мы наделали друг с другом?

— Обувь тоже не пойдет, — он рванул к шкафу и принялся перерывать коробки. — Да гребаный болт, где..?

Он вернулся с парой ботинок и надел их на меня. Зашнуровал. Я стояла как пятилетка.

— Я отвезу тебя, — он выпрямился.

— Не отвезешь. Не хочу. Я больше тебя не хочу!

Он стоял молча и неподвижно.

— Все, Рома, все, — я потерла лоб. Он потянул ко мне руки и надел свою шапку.

— Возьми, — он достал из заднего кармана деньги.

— Нет!

— На первое время, — всунул купюры в карман моей куртки. Я попыталась его остановить. — У них брала, у меня брезгуешь?

Я будто в камень превратилась. Мы так сильно обижали друг друга сегодня. Он опустил в карман визитку.

— Там телефон сервиса, если что, найди меня. Я такси тебе вызову, — он взял телефон.

Я старалась не думать и не чувствовать. Сейчас все закончится.

Потерпи, Варя, потерпи.

Мы молча стояли рядом друг с другом. Воздух был густой, плотный, тяжелый.

— Приехала машина, — его сдавленный голос встрепенул меня. Я кивнула. — Я провожу.

На автомате вышла за порог. Все. Я сюда больше не вернусь.

Спускалась вниз. Его шаги звучали позади. Близко.

На улице было свежо.

Рома подошел к водителю, что-то ему сказал и протянул деньги. Потом повернулся ко мне.

— Ты знаешь, как меня найти. — Он шагнул ближе и поправил воротник моей куртки. — Я не прогоню, — он прошептал и горько кивнул. — Поняла?

Я неуверенно подняла руки и тепло обняла его. Пар клочками скользил изо рта. Я зажмурилась. Он крепко прижал меня к себе.

— Не мерзни там без меня, Барбариска. И не влезай в дерьмо.

Надо ехать, иначе разревусь, как сентиментальная малолетка. Я быстро поцеловала его в щеку и бросилась к дверце, как вдруг он схватил мою руку.

Я обернулась: он тепло сжимал мою ладонь. Переплела свои пальцы с его, наблюдая за движением наших рук. Отчаянный жест на прощание. Последнее тепло от него.

Сжала и высвободила кисть, заскочив в душный салон такси. Я смотрела на пассажирское сиденье перед собой, но видела боковым зрением, как он стоит в одной футболке, сунув руки в карманы джинс.

Машина тронулась.

Рома остался.

В вагоне пахло пластиком, едой из контейнера и чем-то сладким — мармеладом? Воздух был тяжелым. Я устроилась у окна и уставилась в серый декабрь: промерзшие деревья, редкие фонари, заснеженные дачные крыши, одинокие, будто забытые миром.

Я была особенным ребенком. У меня был дар: я не пачкалась, в отличие от других детей. Беззаботно носилась по улицам в белоснежном платье на зависть маминым подругам. Оно на мне не мялось будто даже. А на туфельках не оседала пыль. Грязь на меня не налипала, если налипала — сама отваливалась. «Всегда чистенькая». Мама не могла нарадоваться на чудо-ребенка.

Она бы пришла в ужас, узнай о моей душевной нечистоплотности.

Я была особенным ребенком. У меня был дар: все хорошее само отваливалось. А если налипало, я сбивала с себя отчаянно, словно пламя. Предавала самых искренних подруг, обманывала доверие близких, и врала, врала… Я не умела обращаться с чужой душой, со своей тоже плохо справлялась, если честно.

Но никто и не ждал от чистой красивой девочки душевной чистоты, не требовал искренности и нежности. Не нужно было об этом беспокоиться. Всем хватало того, что они видели. Никто не ходил в закулисье, так далеко никто не ходил…

Красивая чистенькая девочка — уже слишком много. Она уже прекрасна. Она уже совершенна.

А мне так хотелось показать им все уродство этой красоты.

Я училась плохо — мне ставили оценки «за глаза». Разве может «чистенькая красивая девочка» быть глупой?

Я дралась в школе. Учителя заступались за меня. Да разве может «чистенькая красивая девочка» нападать?

Я хамила родителям, а они просто говорили «малышка устала».

Да, малышка устала.

Я кричала так громко. Я измазывалась в самой зловонной грязи. Я творила гадости.

А мне прощали все. Я всегда оставалась «чистенькой красивой девочкой».

Они не замечали ничего.

Меня не замечали.

На стекле отпечатки лбов и щек прежних пассажиров. Подумалось: сколько таких, как я, уезжали в никуда с потрепанным сердцем и ненужными воспоминаниями?

Нельзя было думать о нем. Нельзя.

Но его голос прорывался в голове, с хрипотцой, усталый. Мы наговорили столько дерьма. Да какая разница, мы больше не увидимся.