Сглотнул.

Уронил глаза...

Она лежала на полу.

Белая.

Моя.

На футболке багровое пятно. И на полу под ней кровь. Много. Столько, сколько не должно быть.

Нигде.

Никогда.

И уж точно не на ней.

Воздух в горле оборвался, как будто кто-то схватил меня за глотку. Я выпустил пакеты из рук. Все разлетелось к чертям собачьим. Апельсины покатились под стол, как шарики ртути, хлопнуло стекло, не знаю, банка или что-то внутри меня.

Я рухнул на колени рядом с ней. Суставы будто подставили меня и подломились. Трясущимися руками нащупал шею.

Пульс был. Подрагивал едва.

— Ты что сделала?.. — спрашивал Яну, но не отрывал глаз от Вари. Кровь скопилась между бесцветных губ. Мелкая багряная россыпь как веснушки у рта. Застывшее выражение лица.

Ее разгоряченные щеки и частое дыхание, тихий смех, теплые ладошки были в этой кухне всего пару часов назад. Сейчас вся ее кровь будто вытекла на пол. Вся жизнь вытекла на мой сраный кафель.

Пока я выбирал чертовы апельсины, она истекала кровью на моей кухне.

И терпела дикую боль.

Янка вдруг встала и швырнула огрызок в урну под мойкой, хлопнув дверцей.

Я медленно поднял на нее голову. Голубой подол мелькнул у моего лица. Мое любимое платье.

Я впервые в жизни захотел ее ударить.

Мне будто пробили фанеру. Я очухался и, вытянув телефон из заднего кармана, вызвал скорую.

Яна спокойно опустилась обратно. Разгладила ткань на коленях.

— Полотенце принеси! — я бросил ей. Она не реагировала. Сидела на стуле, слегка раскачиваясь взад-вперед, как непоседливый ребенок на утреннике. — Блядь, Яна! — я вскочил и достал полотенце из шкафа.

Прижал к ране, надавливая.

— Сука, я тебя убью, — я хрипел себе под нос, трясясь от ярости. — Ты поняла меня?

— Так будет лучше, мой хороший.

Я заорал от ярости и беспомощности. Сердце пиналось как остервенелое.

Наклонился и прижался щекой к ее лицу. Она едва была теплее кафеля под нами.

Я вжимался в рану до онемения пальцев. В глазах темнело. Жалкой тряпкой я давил на ее бок, чувствуя, как кровь вытекает сквозь пальцы. Хотел просто закрыть эту сраную дыру, заткнуть ее телом, руками, чем угодно, лишь бы она перестала ускользать…

Если она умрет, я все к херам сожгу.

С собой. Со всем вокруг.

Варя

Все было мягкое, как облака, и тихое.

Я шла босиком по бескрайнему полю, трава щекотала щиколотки, ветер гладил плечи.

Птицы кружили над головой, и солнце светило так ярко, что хотелось смеяться.

Я обернулась — никого.

И от этого почему-то стало спокойно.

Вдруг тишина треснула, как стекло, и издалека донесся резкий писк.

Я застонала — и поле исчезло, оставив только яркий свет и жгучую боль в боку.

Я проснулась в чем-то мягком, вязком как теплый кисель. Голова будто была надута гелием и готовилась улететь под потолок. Я моргнула. Веки были тяжелые.

Белый потолок, шум капельницы.

Я попыталась вздохнуть — в грудной клетке что-то протестующе потянуло. Я поморщилась.

Боль в животе взвыла, как сирена. Где-то сбоку, внизу, будто туда засунули раскаленную отвертку и забыли вытащить.

Я пыталась пошевелиться. Зря. Все тело отозвалось тошнотворным покалыванием в пальцах, противной ломотой в ногах, липкой дрожью под ребрами. Будто кто-то взял и выкрутил меня, как тряпку.

Где-то поблизости пискнул монитор.

В горле першило. Во рту было сухо. Горько.

Я попыталась повернуть голову: шея затекла, волосы липли к щеке. Пахло бинтами. И антисептиком.

Рана ныла. Каждый вдох отдавался в боку резким уколом. Как будто мое тело ругалось на меня, наказывало.

Будь все проклято. Особенно та сука с милым личиком.

В дверь кто-то вошел.

— Как себя чувствуете? — молоденькая медсестра приблизилась к кровати. Я хотела ответить, что чувствую себя как драная подушка после драки с крысами. Но не смогла: рот слипся.

Она достала из кармана фонарик и мягко коснулась моей щеки.

— Я вас узнала, — она улыбнулась, я недоумевала. — Шикарный разворот в «Elle» с рекламой белья.

Я попыталась усмехнуться. Получилось, как если бы смеялась елочная игрушка: треск в грудной клетке и ощущение, что сейчас рассыплюсь на блестящие осколки.

— Мне полагается вип-палата теперь?

Она рассмеялась и проверила капельницу. Я посмотрела на свои запястья. Тонкие, прозрачные, как фарфор. Вены — бледные нити. Жалкое зрелище. Все бы отдала, чтобы выглядеть сейчас как в том глянце.

— В жизни вы еще красивее, — она заставила меня рассмеяться и схватиться за повязку от боли. По канону она просто обязана была выдать этот дешевый лживый комплимент. Я не купилась, конечно. — Позвать его?

Я вскинула лицо и уставилась на нее.

— Парень, что с вами приехал. Беспокойный очень.

Я сглотнула. Медленно. Механизм гортани включился не сразу.

— Он здесь?

— Дрыхнет на стуле у дверей. Сказал позвать, как очнетесь. Мило, правда?

Я проследила за ее кивком на коридор. За мутной дверцей — сгорбленная фигура, куртка скомканная под щекой.

Сердце задергалось.

Тихо. По-бабьи. Я зажмурилась на секунду.

— Ваш? — понимающе подмигнула. Я помолчала.

— Мой, — неуверенно прошептала.

Меня почти склонило в сон, как вдруг дверь тихо скрипнула. Почти с извинением. Я не открыла глаз. Но сердце вдруг отозвалось на звук.

Заколотилось. Как бешенный заяц в грудной клетке.

Он.

Я знала это по его громкому пульсирующему молчанию. По тому, как замер воздух. По тому, как сжался у меня живот.

Он стоял у порога, будто боялся сделать шаг. Я не поднимала глаз, но чувствовала: смотрит. Пронзает. Исследует.

Шаги. Мягкие. Нерешительные. Как будто по минному полю.

Потом снова тишина. Тишина такая, в которой слышно, как трепещет дыхание. Мое. Его.

— Варя, — хрипло сказал он. Тихо. Так, будто выдрал это имя из своего горла.

Я посмотрела на него не сразу. Трусиха.

Взъерошенный. Губы покусаны в кровь. В мятой черной футболке, раздавленный, будто мир дал ему пощечину за нашу любовь. Справедливости ради, мне за нее досталось больше.

Куртка смята в кулаке, пальцы белые от напряжения. Он сдерживал что-то внутри, не давал себе сорваться. Только глаза… Черные. Без тормозов. И в них огонь и страх.

В руке бумажный стаканчик, пахнущий кофе и, кажется, карамелью. Может, заботой.

Он остановился. Глаза на мне. Я почувствовала их кожей. Даже там, где бинты.

— Барбариска, — выдохнул он. Глаза налились такой нежностью, что я едва не отключилась снова.

— Привет, — хрипло сказала я и моргнула, чтобы не расплакаться. Глупо же: выжила и реву. Поздравьте меня: я истеричная живучая идиотка.

Он поставил дрожащий стакан на тумбочку и подошел ближе. Встал так, будто боялся прикоснуться. Ресницы дернулись. В глазах паника, вина, любовь.

Неуверенно опустился на край кровати. Уткнулся лбом в мою кисть на простыне, неуклюже, неловко. Звучно выдохнул. И замер.

— Прости меня, Варька. Я… я…

Он не знал, за что извиняться первым.

А я не знала, что ответить.

Извиниться тоже? За то, что пришла не вовремя в его жизнь? Не в то время, не к тому мужчине пришла. За то, что полюбила, вот так неосторожно.

Зажмурилась. Потому что все, что рвалось внутри, хотелось выплеснуть на него. И обнять. И ударить. И кричать.

— Я чуть не сдох там, Варь. Просто сдох, если бы…

Он не договорил. Встал. Начал ходить по палате, как зверь в клетке. Его рвало на части. Он выл внутри, и этот вой отдавался во мне.

— Я все думаю: если бы остался… — он запнулся. — Да блядь!

Я смотрела, как он ломается. Как пытается дышать. Как держится из последних сил, чтобы не упасть передо мной.