Он мотал головой.

— Рома, я все равно уйду, ты это знаешь. Это не твое наказание. Я не от тебя ухожу, от себя убегаю. От этой жизни. От Барбары, наверное.

Его глаза потухли. Он тяжело дышал, будто каждый вдох — это пытка. Он все понял.

— После всего, после тебя, я не уживаюсь с ней…

Он молчал. Смотрел с болью, с растерянностью, с криком в глазах.

И я молчала. Потому что знала: я его теряю. И это омерзительно правильно.

Но как же больно было прощаться, когда тело еще ощущало его тепло.

Я видела, как в нем все рушится. Как ломается что-то внутри. И все, что я могла, — это тихо гладить его лицо.

И пусть мы были рядом. Но это уже было прощание. Смертельно тихое. Пожалуй, последнее.

— Полежи со мной, — я поджала губы. Он стянул куртку и свитер, сбросил обувь и опустился рядом боком, притянув меня к груди. Сильные тиски рук сжимали отчаянно. Я хваталась за его предплечья и старалась дышать ровно.

Какое-то время мы просто застряли в теплых объятьях друг друга. Но покой не приходил, внутри все кипело.

Он водил губами по моей макушке. Нежно. Мягко. А я думала лишь о том, что завтра его не станет…

— Я поеду с тобой.

Я дернулась и повернулась в его руках.

— Что ты несешь? — уставилась в его лицо. — Ты даже не знаешь, куда я еду! Боже, Рома, что за ребячество, остановись уже… — я вздохнула.

— Ты не можешь остаться в моей жизни. Мне нет места в твоей. Наша же подойдет обоим.

— Не дури, — я покачала головой. От его слов в груди погорячело.

— Твоя жизнь уже и тебе не подходит. Свою я похерил знатно, а без тебя в ней вообще ничего не останется. Так куда мы едем?

— Ты не серьезно, — я хотела подняться, но он не отпустил.

— Я разворотил твою жизнь, ты прошлась по моей катком, мы друг другу задолжали новую, нет?

— Ты больной, — я закрыла глаза.

— Работу я найду везде, поверь. Две, если нужно. А теперь говори, какой план.

— Питер.

— Фух, слава богу, а то у меня нет загранпаспорта, — он рассмеялся. — И что в Питере?

— Я родилась там. Всегда хотела вернуться и открыть цветочный магазин на набережной, — я повернулась на спину и уставилась в потолок. Я так хорошо представляла его в своей голове. Светлый, уютный, с запахом цветов и Невы.

— О как.

— Я в свое время училась на флориста.

— И как назовешь магазин?

Я повернула к нему лицо.

— Я еще не думала об этом.

— Ну ты даешь! Это же самое главное! Без меня никуда, ей-богу, — он забавно прицокнул языком. — «Цветы барбариса» пойдет.

— Мне нравится, — я улыбнулась.

— Пусть это будет единственное, что останется от Барбары.

Он погладил меня по руке.

— С жильем я решу, у меня в Питере есть хороший друг…

— Квартиру я уже сняла, — я не дала ему договорить. — Порядок.

— У меня есть деньги, подкопил мальца.

— Те, что собирал на свадьбу? — я поморщилась.

— Давай ты не будешь об этом думать. Это не твоя проблема.

— Ты ведь не поедешь со мной.

— Это мы еще посмотрим.

— Не сможешь бросить все, — я поджала губы. Черт, я слишком часто обжигалась о него.

— Ты не знаешь, на что я пойду ради тебя. Не проверяй меня на прочность, — сильнее притянул к себе.

— Не обещай мне ничего.

— Хорошо. Я просто приду на вокзал.

— Я не буду ждать тебя, Рома.

Сердце его ударяло мне в лопатки все сильнее. Мои глаза наполнялись слезами.

— Просто скажи, во сколько поезд.

— Полуденный «Сапсан».

Мы молчали какое-то время.

— Пожалуйста, только не исчезай снова, — вдруг он заговорил мне в волосы. — Дай мне успеть.

Я смотрела, как он натягивает ботинки у порога.

— Я решу свои дела, увидимся на вокзале, — он выпрямился. — Не прощаемся, — он подмигнул. Я схватила его за руку.

— Нет, давай попрощаемся.

Он застыл.

— Зачем это?

Я облизала губы.

— Не, Варя, так не пойдет! Я же сказал, что приду! Даже если небо к херам рухнет! — он заорал. — Ты совсем мне не веришь?! Я больше не подведу тебя, ясно? — он схватил мое лицо в ладони и заглянул в глаза. — Посмотри на меня, разве я животное и смогу так поступить с тобой?

— Рома, не надо таких громких слов, — я отняла его руки. — Послушай, — сжала его пальцы, — ты имеешь право передумать. Если ты не придешь, ничего страшного, — слезы выдавали меня с потрохами. Я нервно усмехнулась. — Я не надеюсь, слышишь? — капли щекотали шею. — И я переживу, ты знаешь, я сильная, не такое дерьмо переваривала, — я подняла его руку и поцеловала пальцы. — Я очень тебя люблю, Ромашка, — лицо дрогнуло, — каким бы ни был исход этой истории. Даже если она закончится здесь, ты уже стал лучшим воспоминанием.

— Я тебе все в поезде скажу, — его кадык дернулся, губы задрожали.

— Скажи сейчас. Пожалуйста, — прижала его руку к своему лицу.

— Не буду, — он мотнул головой. Я заметила слезы у него в глазах. — Нахера?!

— Мы никогда не знаем, какие наши слова станут последними.

— Я не буду играть в эту тупую игру! — он поморщился и отшагнул. Я дернулась и обняла его, останавливая.

— Спасибо за все, что ты для меня сделал, — я припала щекой к его шее. — Если не сможешь прийти, — я зажмурилась и вцепилась в него крепче, — я буду жить дальше. И ты живи, как до меня жил, — у меня голос срывался. — Но больше не ищи меня. Не возвращайся в мою жизнь, там в ней тебе больше не будет места, — я вжалась в него. — Забудь, и я тебя забуду, — меня затрясло. — Если решишь не приходить — значит, ты меня вычеркнул.

— Я так с тобой не поступлю! Что ты городишь?! — он срывался.

Я отстранилась и приложила ладонь к его губам. Его лицо горячее, ресницы мокрые.

— Не обещай, не придется нарушать обещания, не будет считаться предательством.

Он стянул мою руку.

— Приедем и сразу пойдем на набережную присматривать место для магазина, поняла меня? — он поцеловал мою ладонь.

— Иди, Рома, — я выдавила жалкую улыбку. Сердце екало. Я говорила ровно, будто репетировала это прощание заранее. А внутри всё сыпалось, как стекло. Он захлёбывался словами, а я пряталась в свое напускное безразличие, как в броню. Только так я могла выдержать его глаза и не сорваться.

— Скоро увидимся, Барбариска, — он чмокнул меня в висок и выскочил за дверь.

А меня вдруг повело в сторону. Я припала к стене плечом и выдохнула, покрываясь неприятной дрожью.

Рома

Я вылетел из ее квартиры будто по облакам шел. Гребаный болт, сердце долбилось где-то в глотке, а в груди клокотало такое, что дышать было страшно. Как обдолбанный несся прочь. Чтобы вернуться насовсем.

Я дико потел, в куртке было жарко, но не сбавлял темпа, мысли жгли изнутри. Питер. Мы. К черту все. Я теперь был с ней.

Сначала помчался к матери. Она стояла у плиты, испугалась, думала, я снова с пустыми глазами и новыми синяками. А я улыбался, как придурок. Обнял, поцеловал в макушку, сказал, что все хорошо. Что еду с девушкой, что решил. Она расстроилась, я знал. Что одна останется, что хорошую добрую Янку бросаю. Что непутевый стал ее сын какой-то. Но она меня никогда не судила. Мамка. Не спрашивала, просто гладила меня по плечу. Целовала на прощанье горячо в щеки. Сувала в запотевшем пакете теплые пирожки «на дорожку». И шептала: «Главное — здоровый и счастливый».

Такой я и был сегодня.

Потом — в мастерскую. Саня знатно офигел. Не поверил сначала. Я сказал: «Увольняюсь. Можешь шефу передать спасибо за все». Он пробурчал, мол, совсем с катушек слетел. А мне было плевать. Три года на одном месте — это рекорд. Любил этот бокс. И к ребятам прикипел. Но пришло время прощаться. Без вас, парни, проживу как-нибудь, а без нее… подохну.

Заехал к Яне. Объяснился. Рассказал все. Тихо, без лишнего. Не орал. Не оправдывался. Просто сказал: «не получилось у меня правильно». Не ее это была вина, только моя. Хотел бы иначе, но что поделать. Разрешил ей злиться на меня до конца дней, потому что я гребаный мудак. Она тоже дел наворотила из-за меня. Я поступил с ней подло.