— Да не, уроды какие-то, — погладил ее по волосам.

— Почему ты ушел? — ее ресницы дрожали. Блядь, я был так занят ее ферзем, что даже толком не слушал, что она несла. Вот осел. Накрутила же себя стопудово.

— Я просто хотел подышать, а тут на тебе, — я прикрыл вранье улыбкой.

— Не уходи больше, — прошептала. — Пожалуйста.

У меня в груди все сжалось. Как будто сердце кто-то сдавил гаечным ключом да не отпустил.

— Не отворачивайся от меня.

Я склонился к ней, уткнулся носом в шею, вдохнул ее запах, ее сладкий пот. Голова тут же отъехала.

— Барбариска, ну ты чего? Да хоть тысяча таких кусков дерьма будет орать, что ты тварь, плевать я хотел, каждому глотку заткну!

Я прикусил ее плечо. Она выгнулась, как под током. А я продолжал, шепча с ненавистью ко всему миру, кроме нее одной:

— Ты — моя. Вот такая. Дикая, сломанная, настоящая. Резкая, колючая и смешная. Все руки о тебя ободрал, черт тебя дери, а мне все мало.

Ее губы подернулись в ухмылке.

— Гребаный болт, Варька… Я ж с ума схожу по тебе.

Я поднял ее, прижал к себе, будто мы снова не успеем вернуться друг к другу. Будто нас разорвут. Будто это в последний раз.

— Не иди к ней сегодня. — Она обняла мое мокрое лицо теплой ладошкой. — Пойдем… домой? — поглаживала. — Я хочу… проснуться с тобой в одной постели, можно? Хотя бы раз.

Мотор ухнул в брюшную полость.

Блядь, как будто я не пойду, если она позовет. Да я на шаг от нее не отойду, если позволит.

— К черту всех, — я кивал как осел. Я так этого хотел. Просто рядом с ней остаться. Не двигаться. — Слышишь?

Она обвила меня ногами, и я снова вжался в нее, будто весь мир рухнул, а мы остались одни в этом остывшем боксе, на капоте, на обломках жизни. Она укрылась моим телом, словно это было единственное место, где можно выжить. Как будто я — безопасность. Пусть так и будет.

Господи, поддомкрать меня… Я и не знал, что так можно любить. Без тормозов, без мозгов, без желания сопротивляться…

Мы ехали молча. В машине было жарко. А внутри полный капец. Я держал руль одной рукой, а вторую она сжимала на коленях. Молча. Пальцы тряслись чутка. Она всегда дрожала после… меня.

На светофоре она вскинула глаза — и все. Я пропал. Гаечный ключ мне в глотку. Я чуть не заглох. Пялился на нее, чуть слюни не пустил по подбородку. Просрал зеленый. Выжимал педаль под ее снисходительную улыбку и гневные сигналы водителей за нами.

У нее дома мы весь вечер провалялись на диване, как беззаботные дети. Она принесла плед. Укрыла нас. Засунула мне под нос тарелку макарон и кивнула:

— Ешь, давай, это карбонара.

Я ел. Послушно. Был голоден. И до ненормального рад быть с ней.

— Включим что-нибудь? — спросила она, нежно прилиная к моей груди. Я поплыл и не сразу ответил.

— Только если не какое-то сопливое дерьмо, — пробурчал я, — вот не сейчас. Иначе твой телек улетит в окно.

Она засмеялась. Чмокнула меня в плечо. Поставила какую-то фигню про рыжего пса.

Мы лежали в обнимку. Она в моих руках. Я в ее тишине. В ее запахе. Уткнулся носом в затылок, водил пальцами по ключице.

— Если бы кто-то сейчас вломился с автоматом, — сказал я, — я бы не дернулся. Слишком кайфово.

— С пледом и дурацким сериалом? — подняла лицо по моей груди и улыбнулась, шельма.

— С тобой.

Она вытянулась по моему телу и прижалась губами к моей щеке.

Сука, от нежности щекотало за грудиной.

Я смотрел, как у нее дрожали губы, когда зевала. Как куталась в одеяло до самого носа. Как клала ладонь мне на грудь, не задумываясь, не спрашивая, будто я был здесь всегда.

Ночью она заснула у меня подмышкой, а я лежал. Не дышал. Просто смотрел на нее, не отрываясь.

«Ты победил, Рома, — подумал я. — Или проиграл одной сумасшедшей девчонке».

Да мне было плевать.

Потому что она дышала рядом. И я знал: черт подери, это и есть счастье. Дурацкое. Самое настоящее.

Я проснулся не от будильника. От нее. Она дышала мне в ключицу, сопела тихо, как котенок, запутавшийся в моих ребрах. Волосы лезли мне в рот, в глаза, расползались на груди, да черт с ними. Лежал и не шевелился. Боялся. Сдвинусь — и она испарится.

Она закинула на меня ногу. Смешная.

Я сжал ее запястье. Провел пальцем по коже. Она только глубже вдохнула и ближе прижалась. Тепло от нее било, как от гребаной печки.

И мой ад замолчал.

Мы проснулись к обеду. Она лениво выползла из постели и направилась на кухню. В моей футболке. Без трусов. Елки-клапаны, как меня шестеренило от этого зрелища.

— Ты всегда с голой задницей яйца жаришь? — гаркнул я из спальни.

— Это мое хобби, Ромашка, — хихикнула в ответ. Я откинулся в постель и рассмеялся.

Она вернулась с кофе и бутербродами.

— Ты ненормальная, ей-богу, — я уставился на селедку на черном хлебе.

— Мне больше достанется, — она обиженно отодвинула от меня тарелку.

— Да щас, — я схватил один. Она шутливо хлопнула меня по руке.

Мы ели в кровати. Я нападал на бутерброд в ее руке и кусал. Она щелкала меня по носу, отбивалась, хихикала. Я шутливо рычал, как зверь.

Потом она отряхнула пальцы, залезла на меня, уселась сверху, как божество на алтаре, и уставилась в мои глаза, сдувая сбившиеся пряди с щеки.

— Привет, — промурлыкала и медленно стянула с себя футболку.

— Ну привет.

И все. Больше ничего не надо.

Просто вот мы.

— Сдурел я по тебе совсем, Варька, — я откинулся на спину и укрыл ее одеялом, притянув к своему боку.

— Жаль тебя, дурачок, — ответила она, издав смешок.

Я щекотал ее, голую и горячую, выманивая звонкий смех. Она жмурилась и запрокидывала голову, бойко пинаясь. Мы так и провалялись в кровати весь день.

Стемнело быстро.

Она свернулась рядом, как звереныш. Теплая, теплее всего, что я знал.

Я не удержался: уткнулся носом в изгиб ее шеи, вдохнул запах кожи, волос… гребаной любви.

Я не хотел думать про завтра. Когда надо будет что-то решать. Исправлять. Хотел оставить все как есть.

Она сжала мою руку.

И я понял: боится. До сих пор боится. Меня. Себя. Нас. Завтра.

Я тоже. До усрачки.

Притянул ее ближе. Накрыл собой. Целовал лоб, щеки, ресницы.

Не трахал — любил. Пока дрожала. Пока царапалась. Пока срывалась на крик.

Твою мать, как же я ее любил.

Она лежала на моей груди и водила пальцами по ребру, по отвратному свежему синяку.

Вздохнула. Зарылась в меня, будто я последняя нора в этом мире.

Я знал — это слишком хорошо, чтобы длиться долго. Но пока она дышала рядом, я притворялся, что мы в укрытии, что этот хрупкий кусок счастья переживет любую бурю.

Прижал ее крепче, как в последний раз. Слушал, как бьется ее сердце, под ребрами, в шее, в запястье.

Мелкая. Живая. Моя.

Она улыбнулась и поцеловала меня в грудь.

А я гладил ее волосы, пока не уснула.

И лежал так, не дыша, не моргая.

Чтобы длилось подольше…

Рома

Я выпал из жизни на несколько дней.

Не появлялся дома, не вышел на работу, телефон вырубил, как подросток, сбежавший после ссоры с родителями.

Я увяз в ее постели. В ее запахе, в ее теле. Как мальчишка. Не мог отлипнуть от нее. С ее появлением моя жизнь покрылась отборным дерьмом и набухла от приторного счастья. Меня то шестеренило в эйфории, то роняло на землю осознанием, что просрал все. И без нее у меня не останется ничего.

Так что я вгрызусь в нее зубами поглубже, мертвой хваткой, и не выпущу.

Чтобы быть с ней, я сам стал куском дерьма. И не жалел. Я дрался за нее. За нее убивал.