Она мучила меня. Не отпускала никак.

Я обещал себе не читать. Но как только приносили очередной конверт с запахом ее духов, я был готов рвать его зубами, жадно вытаскивая бумагу.

Я знал их наизусть, но все равно перечитывал снова и снова.

Я хотел, чтобы она шла дальше без меня.

Чтобы забыла меня. Но забывать сам не хотел. Я за нее держался.

За фото, что она клала в каждый конверт. Свои фото. Маленький кусок ее мира, в который я уже не мог попасть.

На фоне вывески магазина, на набережной, в откровенном белье, без него. Сука.

Бесило, что эти фотки видели другие, когда вскрывали переписку. Теперь каждый новый конверт сопровождали сальные шуточки и свист. Мне было срать.

Я ждал ее писем. Как одержимый. Ждал, что она снова появится между строк.

Что увижу эти глаза, пусть даже только на фото. Часами рассматривал жадно каждую деталь: складку на ее футболке, линию шеи, выбившуюся прядь волос.

Я не отвечал. Ждал, что однажды ей надоест.

Боялся, что надоест…

Шесть лет — слишком долго. Я не буду просить ее ждать меня. Не буду просить не забывать. Пусть строит свою жизнь. Она заслужила счастливую свободу. Именно ради этого я здесь.

Месяцы в колонии текли, как грязная жижа под ногами. Воняло железом и хлоркой, казалось, даже воздух здесь прогнил. Я думал, что тоска по ней сожрет меня изнутри, что сердце само заглохнет и перестанет колотить по ребрам. Но, черт возьми, оно только крепче дубасило, и чем дальше, тем сильнее.

Я видел ее в каждой тени, слышал ее голос в ржавом скрежете дверей, чувствовал запах ее кожи в паршивом, пропахшем потом белье. Хотел выть, ломать стены, кричать ее имя.

Она, как назло, не переставала писать. Слала запросы на свидания, но я не подписал ни одного. Ей пора было уже идти дальше без меня.

Но упрямая девчонка никак не сдавалась. И я согласился на последнее свидание. Нужно было дать ей понять, что так дальше нельзя.

Варя

Я думала о нем каждый день. Месяцы текли один за другим, ничего не менялось внутри. Время стало вязким. Моя жизнь превратилась в ожидание, оно стянуло меня, как корсет, но странным образом подпитывало, давало силы.

Мне нравилось ждать его. До больного. Я, привыкшая получать все и сразу, училась медленно, мучительно растягивать это чувство, как нитку, день за днем, час за часом. Я растравливала себя им и не могла остановиться.

Он все еще был у меня. Пусть не рядом, но был.

Мой Ромка.

Настоящий, с грубыми пальцами, горячими глазами и своим вечным «гребаный болт», что колотилось у меня в голове ночами.

Увидеть его за стеклом было больно. Уставший, бледный. От мысли, что он пробудет там долгие годы, сжималась грудь.

Но я хотела, чтобы он знал, что я тоже есть у него. Что ему есть куда возвращаться. Что есть кто-то, кто будет ждать его до конца, даже если весь мир от него отвернется.

Я хотела его отчаянно. В свою жизнь. В свои руки. В свою постель. Пусть и с отсрочкой.

Я летела к нему на встречу, как ненормальная, цепляясь каблуками за щели плитки.

Перед выходом гладила платье снова и снова. Поливала себя духами, чтобы запах добрался до него через стекло. Дважды смывала макияж. Тряслись руки и поджилки.

И вот — его лицо снова было передо мной. Эти теплые глаза. У меня сразу слезы навернулись, так я скучала по нему.

— Привет, Ромашка, — выдохнула я и кончиками пальцев коснулась стекла, будто гладила его грудь, как когда-то. В прошлой жизни. Боже мой, сколько же жарких воспоминаний о себе он оставил. — А секс по телефону здесь не запрещен, как думаешь? — я игриво прикусила губу.

— Ты не угомонишься? — нахмурил брови. Но я видела, как вспыхнули его глаза, как жадно он пожирал меня взглядом. Даже если он скажет, что ненавидит меня, его тело выдаст его с потрохами.

— Не нравятся мои фото? — наклонилась ближе к стеклу, чувствуя, как сердце бьется в горле. Он молчал, долго смотрел на меня.

— Послушай меня. Не надо больше писать, ладно?

— Знаешь, никто никогда так долго меня не игнорировал, как ты, — я улыбнулась сквозь слезы. — Это задевает мое женское эго.

— Варя, — кадык дернулся у него на шее, пальцы вцепились в край стола. — Поигрались и хватит. Завязывай. Все.

— Нет, — я качнула головой. — Я не буду тебя забывать.

Он выдохнул и устало потер лицо рукой.

— Ты сама напоминаешь себе обо мне этими письмами, не понимаешь?

— Я и без писем помню тебя, — я скользнула глазами по его лицу, по скулам, по темным глазам, таким диким и родным.

— Вот и помни без писем.

— Я не понимаю… — слова давались с трудом.

— Давай заключим сделку, — он наклонился ближе, голос срывался. — Ты перестанешь слать письма. Попробуешь жить дальше без меня.

— Не проси…

— Дослушай! — он прижал кулак к стеклу. — Я найду тебя сам, когда выйду. И если ты все еще не забудешь, мы начнем заново. Но если к тому времени отпустишь… — он тяжело сглотнул, — я даже не появлюсь перед тобой.

— И как же ты узнаешь, что я не забыла тебя? — я глотала мерзкие слезы.

— Поставь на окно магазина барбарис, — он улыбнулся так нежно, что сердце сорвалось с места. — Я буду знать, что ты меня ждешь. А как будешь готова идти дальше — убери. Идет?

У меня глотка спазмировала так сильно, что я не могла говорить. Просто истекала слезами.

— Ромка…

— Я тебя очень прошу, — он облизал сухие губы. Я видела в его глазах слезы, как в ту ночь, когда мы попрощались. — Так надо.

— Ты обещал… что скажешь в поезде, — голос дрожал.

— Я люблю тебя, Барбариска, — он легко стукнул по стеклу пальцем, словно щелкнул меня по носу. И улыбнулся, светло, больно. — Ты прошла большой путь, не останавливайся, иди дальше. Ни в ком не нуждайся завтра. Тебе никто не нужен, чтобы продолжать.

Мне нужен ты.

Я хотела закричать это, но вместо слов выдохнула тихо:

— Это будет самый красивый куст барбариса, Ромка. Вот увидишь.

Весна стояла теплая, будто извинялась за все, что натворила зима. Солнце щекотало щеки, скользило по крышам и игралось бликами в Неве. Питер привычно дышал сыростью. Рома шел вдоль набережной, взволнованный, дерганный.

Под подошвами был глухой стук, но внутри громче. Сердце колотилось так, как на финишной прямой после самого длинного круга жизни. Ладони потели. Пальцы сжимались, разжимались.

Он не знал, что его ждет. Но главное, ждет ли она?

Слишком долго. Слишком страшно.

На углу показался тот самый магазинчик. Над дверью желтые буквы: «Цветы барбариса».

Сердце екнуло.

Бессознательно замедлил шаг. Он будто подошел к черте своей жизни.

Долгие годы он приходил сюда мысленно. Заглядывал в витрину.

Но сейчас все было по-настоящему.

Нужно было сделать это резко, как сорвать пластырь.

Шаг вперед быстрый, чтобы не передумать.

И замер, будто врос в брусчатку.

Желтый куст огнем горел на витрине. Пышный, разросшийся. Обогретый солнцем и ее руками, он охотно цвел.

Цветы как солнечные кляксы на стекле. Они горели в лучах. Сочные, живые. Настоящие.

Он подошел ближе. Сунул руки в карманы, остановился у самой витрины. Внутри магазина кто-то двигался, стремительно, красиво, будто в танце.

Она стояла у стойки, сортировала открытки в ящичке, рукава белой льняной рубашки испачканы пыльцой. Свет бил в окно и подсвечивал ее волосы, как ореол.

С самого утра Варя была сама не своя. С чего бы? Обычный четверг, но почему-то все валилось из рук.

Она суетилась, и не сразу заметила его снаружи. А потом словно почувствовала мурашками, что поползли сзади по шее, приподняли волоски на предплечьях. Знакомая дрожь, которая не возвращалась много лет…