Она все понимала, хоть и молчала. Даже обняла на прощание. Не держала. А я был благодарен. Только бросила в спину, что будет ждать меня домой… Будто я не в другой город с бабой сваливал с концами, а на рыбалку с мужиками на выходные собрался. Может, все слишком быстро случилось, и ей было нужно время принять все.

Прости меня, Янка, я перед тобой больше всех виноват…

Вышел во двор я вздохнул полной грудью. Отец ее провожал меня тяжелым взглядом из окна. А мне духу не хватило глаза на него поднять.

На улице мороз щипал щеки, снег хрустел под ботинками, а я несся домой, счастливый, взъерошенный, с рюкзаком за плечами, как школьник в первый день каникул. Но шестеренило меня не по-детски.

Глаза слезились от студеного ветра, а я улыбался, истекая соплями.

Дома все накидал в сумку: шмотки, деньги, зарядку, еще какое-то первое попавшееся под руку барахло. Мать с квартирой решит. Барбарис себе заберет. Жаль кидать тут.

Остановился у зеркала и засмеялся. Тупо, ребячески. Выглядел как счастливый осел.

И вдруг — звонок в дверь.

Глухой, мерзко обыденный.

Я замер.

Опять.

Внутри все сжалось. Плечи сами по себе напряглись.

Я подошел рассеянно. Как в замедленном кино. Прислонился лбом к косяку. А звонок снова раздался, короткий, требовательный. Не к добру. Я это нутром чуял. Шестым, сраным чувством.

Что-то не так…

И пока рука тянулась к замку, что-то в груди треснуло. Словно щелкнул предохранитель.

И все — похолодело. До костей.

— Откройте. Полиция, — прозвучало спокойно, буднично. Мужской голос, даже вежливый. Но твердый.

Открыл. Два человека в штатском и один в форме.

— Липский, Роман Сергеевич?

Я кивнул.

— Следователь по особо важным делам, старший лейтенант Лапин. У нас постановление: доставить вас в отдел для проведения следственных действий, — сказал один из них и предъявил удостоверение. Второй сразу достал бумагу:

— Вот, ознакомьтесь. Постановление о приводе.

Я взял. Руки похолодели от листа. По предплечьям пошла вверх дрожь.

Дата, подписи, печать. Основание: возбужденное уголовное дело по факту убийства Ермолаева М.Ф.

Уже не подозреваемый — фигурант.

— Возьмите вещи, если нужно. Телефон, документы, деньги. Все потом сдастся в камеру хранения, — проговорил полицейский.

Я накинул куртку, засунул в карман паспорт и ключи. На автомате проверил, выключена ли плита.

Вот и все. Я решил для себя уже давно: если найдут, признаюсь, и дело с концом.

Сперва оглушил страх. Потом пришло облегчение. Больше не надо дергаться, больше не будет ночных кошмаров.

Больше не будет Варьки…

Я оторопел. Я не приду сегодня, родная.

Сердце пнулось.

Она вычеркнет меня.

Но так даже лучше, не будет искать, не узнает ничего. Не будет ждать меня годами и мучиться.

Просто будет жить свою новую жизнь. Оставив всех мудаков в этом городе.

Я горько улыбнулся.

— Пройдемте. Машина ждет.

На выходе во дворе уже стояла «Лада» с мигалкой, но без включенного света. Посадили на заднее сиденье, по бокам не сели. Просто закрыли дверь и поехали.

Все было как в кино, только холодно.

И без саундтрека.

Хорошо, что попрощались…

Варя

Я сидела на скамейке у третьего пути. Вокзал жил своей суетой, пахло кофе, железом и морозом. Кто-то смеялся, кто-то кричал в телефон, кто-то ругался с таксистом. А я просто сидела, держась за подлокотник, будто за перила на краю крыши.

Рядом стоял чемодан. Черный, с белым пятном на колесе. Он казался чужим. Как и я себе.

На коленях лежали наши билеты, слегка согнутые посередине. Я гладила этот сгиб большим пальцем, снова и снова. Так, чтобы руки были чем-то заняты. Чтобы не лезть ими в грудь и не вытаскивать оттуда сердце.

Я ждала. Хоть и обещала, что не буду.

Я знала, что он придет.

Смотрела на вход. Снова. И снова. Счет времени сбился, я ориентировалась по отбоям в груди. Каждый новый шаг рядом — удар. Каждый силуэт черном пуховике — надежда. Каждый неон на табло — приговор.

Его все не было.

Где ты, мой Ромка?

Солнце било по плитке, отражаясь от окон, и все казалось ослепительно ясным, все, кроме будущего. Внутри будто лопнула лампочка, и стекло от нее царапало ребра.

Объявили посадку.

Голос был металлический, отстраненный, чужой. Как на похоронах.

Я осталась сидеть. Никто не мог меня сдвинуть с места.

Скулы сводило.

Плечи дрожали.

Ноги одеревенели, но я не поднималась.

Я ждала.

Я боялась встать. Боялась шагнуть и понять, что он не появится. Боялась, что если пойду — значит, все. Конец.

Я обернулась, последний раз.

Люди шли, спешили, смеялись.

Мужчина с цветами. Мальчик в шапке с помпоном. Девушка с коробкой.

Но не он.

Нигде не было его походки, его дурацкой шапки, не было его взгляда, в котором тоска до слез и любовь до смерти.

Больше ждать было нельзя.

Я встала. На ватных ногах.

Опустила глаза на слипшиеся в моей влажной ладони билеты. Дрожащими пальцами разлепила.

Каждый шаг к вагону был как босиком по битому стеклу.

Я упиралась. Я разрывалась на части. Внутри все бунтовало:

«Обернись! Он где-то здесь. Он просто опаздывает. Еще чуть-чуть, Варя. Потерпи. Он сейчас появится. Он не мог не прийти. Он не такой. Он обещал. Он обещал…»

Я обернулась. Но увидела лишь одинокий билет, что оставила вместо себя на скамейке.

Села в кресло у окна.

В глазах было мутно от слез.

Я вцепилась в подлокотники.

Где-то внутри меня кричала девочка, маленькая, потерянная, с заледеневшими пальцами и вопросом: «Почему снова?»

Поезд дернулся.

Я прильнула к стеклу. Вдруг он где-то на перроне догоняет поезд?

Станция поплыла.

Люди мелькали. Тени. Куртки. Чемоданы.

Но его не было. Ни на платформе. Ни в толпе.

Нигде. Не было. Его.

И больше никогда не будет…

…Я напишу тебе письмо,

В нем будет ровно двадцать слов,

О том, что я пишу назло,

О том, как нам не повезло,

Но повезло…

Жди меня, мы когда-нибудь встретимся, заново.

Жди меня, обреченно и, может быть, радостно.

Жди меня, в этом городе солнце как станция,

Как бы не сгореть мне, как бы не сгореть.

Жди меня, я когда-нибудь выйду из комнаты.

Жди меня, я приду этой осенью, кажется.

Жди меня, за меня там все молятся, жмурятся,

Как бы не сгореть мне, как бы не задеть их.

Я протяну свою ладонь,

Мы оба будем без колец.

По мне откроется огонь,

Я твой билет в один конец,

Один конец…

________________________________

𝄞 Земфира — Жди меня

Рома

Полгода спустя

Камера была рассчитана на восемь человек, но нас было семеро. Стены выкрашены в серо-голубой, потолок пожелтел от времени. Швы между плитами проступали как рубцы.

На окнах решетка, за ней еще одна, крест-накрест. Свет тусклый, лампа под потолком, защищенная металлическим коробом. Горела круглосуточно, потому что выключателей у нас не было. Только дежурный мог вырубить, если разрешат.

Моя койка в углу, в нижнем ряду. Матрас тонкий, как прокладка под клапанной крышкой, с продавленной серединой. Простынь с номером. Одеяло коричневое, с катышками. Подушка будто набита болтами. Я складывал ее втрое так хоть шея не затекала. Под кроватью табуретка, таз и сменка. Все строго по распорядку.