Он отстранился слишком рано. Я поджала губы и потупила взгляд.

— Ты ошибаешься, Барбариска. Между нами еще ничего не было.

Я медленно подняла на него глаза.

— Я не целовал тебя так, как хочу. И мы еще не занимались любовью, — он вернулся на свое место.

Я же застыла, вдавленная в сиденье собственным замешательством.

Когда он провернул ключ в зажигании, я дернулась и схватилась за его руку.

— Не надо, — я отодвинулась обратно. — Я, я не готова…

— Да, точно, — он кивнул и заглушил. — Совсем не готова. Надо бы переодеться.

Я недоумевающе вскинула брови.

— Давай, Варька, шуруй обратно, в этом задницу застудишь, — он кивнул на короткое платье, оголяющее колени.

— Ты издеваешься? — от возмущения меня почти перекосило. — Да пошел ты! — я выскочила на снег.

— Шапку не забудь! — он расхохотался мне вслед, придурок.

Клянусь, прежняя я не вернулась бы ни за что после такого. Заблокировала бы везде и имени не вспомнила.

К нему же как дура неслась обратно по белесым от солевого налета ступенькам.

Я все еще слышала в голове его дикое «я люблю тебя». Оно то ли грело, то ли пеклось в груди. А мне так хотелось просто насладиться его отчаянным признанием и наплевать на все привкусы…

Рома стоял у подъезда в своей нелепой черной куртке, и ел мандарин, глядя в небо. Серьезно. Просто жевал цитрус и смотрел, как снег лениво падает.

Я вышла и тут же услышала:

— Поехали, Барбариска, искать проблемы себе на задницы, — он протянул перед собой оранжевую дольку, подзывая меня.

Я демонстративно натянула на уши Катькину шапку и подбежала, хватая губами мандарин из его пальцев. Сок приятно хлынул в рот, кислота пощипывала язык. Рома притянул меня за шарф и поцеловал. Отголоски мяты смешивалась теперь во мне с сочным цитрусом. Он улыбался, не отпуская моих губ. Я захихикала ему в рот, как малолетка.

Первым делом он потащил меня в местный торговый центр, в котором все пропиталось попкорном и продавали кофе за двести рублей. Одно из немногих мест, открытых в такую рань.

На третьем этаже была аркадная зона, караоке и каток. Все, что нужно, чтобы почувствовать себя семнадцатилетними психами.

Да, мы словно сбежали с уроков.

Мы неслись по пустым залам, распахнув куртки и держась за руки, как идиоты.

На катке я чуть не разбилась почти сразу. Впечаталась в жгучий лед. И подумать не могла, что я такая неуклюжая.

Рома держал меня под локоть, как годовасика, и орал:

— Ты что, в шпильках родилась?!

И смеялся.

У меня от холода текли сопли, а он то и дело притягивал меня к себе и утирал их пальцами, как ребенку. Я уворачивалась и морщилась, а он сгребал меня в охапку, смеялся и целовал мой мокрый нос.

Мы катались, держась за руки, и он все пытался научить меня тормозить «пяткой». Что ж, двигался он мастерски. Это покоряло. И заводило.

Я же визжала, падала, цеплялась за него, и мы врезались в бортик. Снова и снова.

В итоге он сидел на льду и ржал, как ненормальный, а я лежала сверху и рассматривала искусственное звездное небо над ареной.

После катка мы пошли в караоке. Половина зала была занята школьниками, которые пели что-то из Тилля и Монеточки. Рома выбрал «Сопку» незнакомой мне тогда еще группы «Молодость внутри». Он пел негромко, серьезно, будто говорил что-то важное, то ли мне, то ли самому себе.

Будто звал меня с собой на край света…

И вдруг у меня защекотало под ребрами: как же больно бывает от простого мужского голоса, когда в нем есть честность. И много-много души.

Потом была моя очередь. Я выбрала песню «Жди меня» Земфиры. Он смотрел, как я пою, будто видел меня впервые.

Я немного фальшивила, немного дрожала, но была в своей стихии на этот раз.

— Ну, как? — спросила я победно после. В этом-то я была хороша.

Он притянул меня и усадил себе на колени. Мы целовались. Долго. Жадно.

Потом ели цветные шарики мороженного, и я не чувствовала лица от холода. Дурацкое самое вкусное мороженное.

Я ныла, что получу обморожение губ. И тогда он спешил на помощь. Прикладывался своими. Горячими, влажными, мягкими. Слизывал остатки мороженного из уголков рта. Это было забавно. И соблазнительно одновременно.

Он нес меня через сугробы. И ворчал, что я легче его пуховика. Я дурачилась, вырываясь, а он шутил, что опрокинет меня в снег, а я и так достаточно провалялась в сугробах нынешней зимой.

Мы играли в снежки, как дети. Навалили друг другу снега за шиворот и вдоволь им накормили, кажется. Я убегала, он догонял. И вот мы лежали потные на снегу и хохотали.

А потом он отряхивал меня, сбивая налипший снег с моей одежды, как в детстве.

После мы пили горячий какао, чтобы согреться. Помню насыщенный вкус шоколада и сахар на зубах от дешевых зефирок, утопленных в кружке. Его разгоряченное лицо и блестящие черные глаза напротив. Он брал мою руку на столе и сжимал. И мы были почти настоящей парочкой… в дурацком детском кафе.

Вечером мы зашли в парк. Там играла музыка из динамиков, что-то попсовое, русское, слишком простое для наших сломанных жизней, но в ту минуту это было то, что надо.

Рома протянул мне руку:

— Надеюсь, без подков в виде лезвий ты лучше двигаешься? — рассмеялся, гадкий.

— Готовься восхищаться, — я взяла его руку и едва не шлепнулась, подскользнувшись. Он втянул меня в объятья.

— Осторожнее, а то западу на тебя и твои две левые ноги, — он рассмеялся громко и звонко, как ребенок.

— Да пошел ты, — я рассмеялась следом.

Мы танцевали в дурацких пуховиках прямо на снегу. Посреди аллеи. Под фонарями. Снег летел и таял на щеках. Рома прижимал меня к себе так крепко, как будто боялся потерять. Я зарылась лицом в его шею. Он пах кожей, мылом и мороженым.

Это было самое неправильное, самое дикое, самое неуместное счастье в мире.

Но я была в нем сегодня по уши.

До кончиков пальцев. До жжения в глазах. До замерзших щек и горячего горла.

И я подумала: если кто-то завтра решит все это забрать, я не отдам без драки.

Его пальцы переплелись с моими, и я сжала их покрепче.

_____________________________

Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))

Рома

Меня штробило от нее весь день. К херам рвало на части.

Я признался этой психичке в любви.

И мне было мало.

Меня подбасывало в воздух, когда она смеялась. Когда пела «жди меня, обреченно и, может быть, радостно». Когда запрыгивала мне на спину, чтобы повалить в снег.

Мы дурачились как дети. Я целовал ее холодные от мороза щеки. И горячую шею под шарфом. Она капризно сопротивлялась моей нежности. И тогда хотелось прижать ее еще сильнее.

Гребанный болт, как я отпущу ее?

Мы сидели за маленьким столом в углу. Теплый свет, пустое кафе, пара подростков с цветными волосами у стойки и какой-то стремный старик с шахматами.

Она смеялась, стуча ногой по ножке стула. То трогала мои пальцы, то вытирала салфеткой капли кофе, который проливала на стол в очередном порыве хохота, ненормальная.

Я просто смотрел на нее. Улыбался, как дебил. Ловил ее взгляд. Искрящийся, как сварка.

Хотел трогать ее до чертей, но не решался больше тянуть к ней свои лапы.

— Чего уставился, Ромашка? — сквозь смех пролепетала она.

Че она сказала? Так никто не называл. Слишком мило для нее. И для меня тоже. Вообще не про нас.

Я хотел возразить и швырнуть в нее скомканную салфетку. Но молчал.

Мне, сука, понравилось. Еще что-то только наше. Пусть и такое дебильное.