На последней машине залез под днище, даже не поставив страхующую подставку.

Знал, что нельзя.

Знал, что рискую.

Но надо было почувствовать край. Хотя бы секунду. Чтобы страх ожег, чтобы вернуть себя. Чтобы не думать о ней так беспробудно.

Я или сопьюсь, или сдохну. Или трахну ее и угроблю свою жизнь.

И я таскал ее в себе весь рабочий день. И я сцал возвращаться домой. Хер знает, как внятно ей соврать, что больше не трону.

Она не выветрилась из меня и под вечер. Зудела, как стружка под ногтем. Засела намертво где-то между ребрами. Как закисший болт — не выкрутишь.

И не знал, что хуже: что набросился на нее как подросток, или охрененное ощущение ее возбуждения между моих зубов.

Сука. Сука. Сука.

Я заглушил двигатель и посидел пару секунд в тишине, пока стекла не запотели от разницы температур. Надо было ехать домой, но сегодня я не спешил.

Пакеты с едой лежали на заднем сиденье, лекарства — в бардачке. Мать всегда говорила, что ничего не нужно, но я знал: не хочет меня беспокоить. Всегда она так. Как бати не стало, решила, что она обуза.

Я поднялся на пятый этаж пешком. Дверь открылась сразу, будто она стояла за ней и ждала.

— Ой, Ромочка… — голос все тот же, самый ласковый. Она тут же обняла меня, как будто я из армии вернулся. Пахло выпечкой и гелем для стирки. Тонкие руки, прохладные пальцы. Я вдыхал ее запах и чувствовал, как отпускает.

— Тебя кто-то обидел? — сразу спросила, глядя в лицо. Как будто мне пять. — Ты какой-то поникший. Не заболел?

А женщина может считаться вирусной инфекцией?

— Не, ма. Все нормально. Продукты принес, — чмокнул ее в висок.

— Я же говорила — не траться… — вздохнула.

— Ты как тут? — я прошел на кухню.

Разложил пакеты. Достал шоколадные конфеты — те самые, от которой у нее всегда глаза светились, как у ребенка.

Мы долгое время жили в коммуналке. Денег почти не было. Я помню, как в общей кухне на соседском столе лежали шоколадные батончики. Я ходил вокруг них весь вечер, от слюны челюсть сводило. И я стащил один. Не удержался. Засунул под свитер, спрятался в кладовке и сожрал его. Он размяк от тепла моего живота и расползался на пальцах.

Счастье было недолгим. Я отхватил ремнем по заднице от отца в тот же день.

Потому что нельзя брать то, что не твое просто потому, что очень захотелось.

Этот урок, кажется, я херово усвоил.

На следующей неделе, когда вернулся из школы, увидел в комнате два шоколадных батончика. У матери была получка, и первым делом она побежала в ларек. Самые вкусные были конфеты. Я отдал ей одну, а она сказала, что не любит сладкое. Только когда вырос, понял, что к чему.

— Ты сразу после работы? — она приобняла меня. — Тебе отдохнуть надо. Ты все время бегаешь. У меня, между прочим, есть зарплата, — она осмотрела покупки на столе.

— Ма, мы это уже обсуждали.

Я поставил чайник, разложил продукты по полкам, проверил срок на ее таблетках. Те, что для сердца, почти закончились. Не сказал ничего — просто подложил новую пачку.

— Вот будет своя семья, не побегаешь так, — она улыбнулась, садясь за стол.

Я усмехнулся, налил кипяток в кружки.

— Детки пойдут, вообще времени не останется.

Мы пили чай. Она рассказывала что-то про соседку, про сериал. А я слушал и думал: пусть все будет вот так. Просто. Тихо. Привычно. Пусть будет спокойно. Пусть не взрывается…

Перед уходом я поцеловал ее в лоб. Она прикрыла глаза, как всегда, и прошептала:

— Ты у меня самый хороший.

И я хотел ей сегодня верить.

Варя

Я мучительно ждала его домой. Он не приходил. Я все понимала. Не удивлюсь, если заночует в мастерской.

Поздравьте меня: я гений катастроф.

То, что почувствовала с ним, разрушительно. Что-то настоящее, будоражащее. Неуместное. То, от чего стоит уносить ноги поскорее.

Он прогрел меня своим теплом насквозь, до кости. Это было даже похоже на чувства. Я испытывала нелепую благодарность за его ласку.

Жалкая.

Дверь открылась — и слезы застыли в глотке. Я судорожно вытирала щеки, когда он показался на пороге комнаты. Руки остановились у лица и опустились на одеяло.

Я сидела на диване у стены, вжимаясь в нее лопатками.

Он медленно неуверенно вошел. Сейчас начнет извиняться. Запекло в груди, вытравливая новую волну сраных слез. Не буду я перед ним реветь!

Он молча смотрел на меня. И то, что видела в нем, растаптывало меня. Он мучился. Он после меня мучился. Я заставляла его страдать. Омерзительно.

Он ничего не говорил. Но эта его тишина была вязкая, я от нее задыхалась.

— Думала, не придешь ночевать, — мне жизненно необходимо было разбить ее уже. Он облизал губы. — Давай я: тебе жаль, тебе стыдно, тебя сжирает совесть. Вот и поговорили, — слезы жглись в глазах, будь они прокляты. Меня потряхивало, но ему не было видно. — Съезди к ней, поцелуй в лоб, подари цветы, — я сжала зубы. — Это работает.

Он устало потер лицо пальцами. Черт, было так мерзко. Я не понимала, что со мной происходит.

— Забудь уже, ничего не случилось, — я опустилась на подушку и укрылась одеялом. Хотела бы с головой, но нужно быть взрослой. — У тебя год никого не было, а тут девчонка под боком. Пусть и похожая на отбитый кусок мяса, — я выплюнула ядовитый смешок. А вот в груди все равно защемило. — Это нормально. Забей.

Кадык дернулся вниз. Он упер руки в бока и просто смотрел на меня. Странный тип.

— Но больше так не делай, — я набрала в легкие побольше воздуха, — потому что мне некуда идти, — сглотнула.

— Я разве выгоняю тебя? Как это связано? — он нахмурился.

— Ты захочешь, чтобы я ушла. Чтобы не провоцировала. Чтобы не вызывала чувство вины.

Он покачал головой и потер переносицу.

— Я все понимаю, не дура. Ты не можешь касаться той, кого хочешь. Я попалась под руку, как временная незначительная замена той самой. Мне не привыкать. Правда.

Он вскинул лицо на мою нервную усмешку.

— Вы всегда чужие, — я кивнула. — Всегда не мои. Чьи-то. Ничего нового. Ничего страшного, — рассмеялась: нервы сдавали. — Приходите от них, к ним возвращаетесь. Я хорошо знаю, как это происходит в вашей голове. Механизм один. Но с тобой это проживать больновато как-то.

— Давай ты не будешь делать выводы обо мне, — стиснул зубы.

— Давай ты не будешь прикасаться ко мне. И саморазрушаться после.

Он молчал. Отлично.

— Пожалуйста, ты не делай этого со мной, — я мотнула головой. — Я с тобой в эту игру играть не хочу совсем.

Он облизал губы.

— Она всегда заканчивается одинаково. Никогда не в мою пользу. А я нуждаюсь в тебе отчаянно, Рома.

Он схватил меня глазами и приблизился немного.

— Я не могу позволить себе уйти отсюда, ты понимаешь это? Мне некуда идти. Так что, пожалуйста, не поступай так со мной. Твои игры с совестью дорого мне обойдутся. Если и ты вышвырнешь меня как мусор, я сдохну, — слезы продрались и обрушились по щекам. Его лицо дрогнуло от моих слов. — Пожалуйста, выключи свет, как ляжешь, — я отвернулась к стене, потому что не могла больше сдерживать слезы.

Он лежал на спине в кресле и смотрел в потолок. Он тоже не спал.

— Как ее зовут? — я заговорила первой. По дороге за окном носились машины. Свет фар кружил по темному потолку вспышками, полосами.

— Яна, — он ответил нехотя, я почувствовала.

— Расскажи о ней.

— Ты серьезно сейчас? — он злился?

— Серьезно.

Чтобы она стала настоящей, реальной, живым человеком в моей голове. Я подружусь с ней в своих мыслях.

— Давай, Рома!

— Что ты хочешь знать? — он выдохнул.

— Чем она занимается, например? — я следила за световыми полосами на потолке.

— Ветеринар она.

— Класс, ну хоть не педиатр, — я нервно засмеялась. Удар под дых вышел. — Зачет ей. Что любит? Чем увлекается?