Он будто дожидался, пока горячая дрожь пройдет по всему моему телу. Иногда он посылал импульсы мне под кожу, а я считывала жадно и умело, словно так было всегда.

Стоял близко, мы соприкасались.

Рывок — мои губы снова оказались в его. Он разрывал их ртом, захватывая с жадной силой. Он дышал тяжело и шумно, не давая мне воздуха. Мы уронили друг друга в какое-то помешательство.

У меня нагрелась кожа и барабанило сердце. Он придавил мои бедра к краю стола своим телом, хищно захватывая мой рот. Это было ненормально. И до одури приятно.

Пальцы на моих щеках.

Его язык внутри меня, горячий, упрямый. Так откровенно никто не целовал меня. Это было как секс. И да, хотелось стонать, но я сдерживала себя. Он целовал губы, лицо, с голодом, с хриплым возбуждающим дыханием. Я с остервенением хватала его широко раскрытым ртом, хотелось больше, сильнее, глубже.

Он отстранился и, стянув с себя свитер, отшвырнул его на пол. Вернулся к моим губам. Я теперь чувствовала его разгоряченное тело под футболкой. Он ласкал меня губами, языком, а у меня ноги дрожали, как у малолетки. Как в первый раз. И как малолетка я готова была вот-вот снова кончить от одного его поцелуя.

Его ладонь заскользила вверх между бедер. Я дернулась и схватила его за руку.

Да, как будто мне снова шестнадцать. И сердце дернулось так же.

— Убери руку, — я сглотнула.

— Лучше ты свою, — он смотрел прямо в мои глаза. С вызовом. С адским влечением.

Я оттолкнула его и бросилась в комнату. Он спокойно пошел следом.

— Что это было? — он прислонился плечом к косяку и скрестил руки на груди.

— Еще раз ты так сделаешь, я уйду, — я уперла руки в бока и смотрела на него с безопасного расстояния.

— Ты же знаешь, что сделаю, — он облизал губы, — зачем попусту угрожаешь?

— Я не угрожаю, — я мотала головой. — Тогда я не смогу остаться.

— Исчезнешь из моей жизни? — он нервно ухмыльнулся, а лицо потемнело. У меня во рту стало сухо.

— Однажды вернешься, а меня не будет, — я пыталась игнорировать слезы.

— Почему? — его голос упал.

— Потому что мне не нравится, что я чувствую рядом с тобой, — я повысила голос.

— По-моему, ты врешь, — он поднял ладонь, которой касался меня, и игриво ухмыльнулся, демонстрируя влажные пальцы.

— Знаешь, что я усвоила за свою жизнь? Беги оттуда, где слишком хочется остаться. Целее будешь.

— Ты хочешь остаться со мной? — он шагнул ближе. У меня глотка сжалась.

— Мне больно, Рома, — я проговорила тихо и медленно. — Не понимаешь? От тебя больнее, чем было от него, — мое лицо дернулось.

— Думай, что говоришь, — он остановился, брови сползли на глаза.

— Смотреть на тебя больно.

Он почему-то изменился в лице и изучал мои глаза.

— Ну чего ты так смотришь?

— Так звучит любовь, Барбариска.

— Да нет никакой любви! — я взяла футболку и натянула на себя прямо поверх полотенца. — Ее придумали для романтизации похоти, — нырнула в шатны и, наконец, сдернула мокрое полотенце. — Как оправдание инстинкта размножения. Как благочестивое прикрытие разврата. Ты чего ржешь? — я замерла, видя, как он разразился хохотом. — Придурок! — я схватила подушку и швырнула в него. Он заливисто смеялся. Как ребенок. Морщины у глаз, ямочки на щеках.

И я вдруг потерялась возле него такого.

Слезы полились по лицу.

Он перестал смеяться и смотрел на меня.

— Я не буду тебя любить, Рома.

Рома

Во рту было горько, будто хлебнул отгоревшего масла.

Зато, сука, честно.

Что с тебя взять-то? Ни трахнуть не можешь, ни тачку подогнать за двадцать лямов.

Куда ты лезешь? Чего тебе надо от нее?

Я, блядь, не могу сдержаться. Просто не могу.

Когда она смотрит вот так, будто тянет на себя, у меня чеку срывает.

Да брось, у тебя бабы сто лет не было, у нее нормального мужика тоже, вот и понеслась.

Да пофиг.

Я точно перегрелся, как движок без тосола, потому что никогда так не целовал. Ни хрена не аккуратно. Ртом. Зубами. Я готов был порвать ее на части. Думал, челюсть вылетит к херам из пазов. Гребаный болт.

Словно пытался доказать, что она живая. И что я один знаю, как заставить ее чувствовать себя такой.

Чтобы перестала уже ковырять свои болячки.

Словно пытался забрать себе все, что с ней сделали.

Тупо?

Похер.

Я до сих пор помню, какие они на вкус. Губы. Сухие сначала. Теплые. Потом мягче, податливее.

Она отвечала жадно, дико. Слишком честно, чтобы делать вид, что ни хрена нет.

Мы будто трахались.

Я помню свои мокрые пальцы.

Сука.

Я первый раз сейчас задумался, что она уйдет. Уйдет же однажды.

Хреново звучит. Когда сказала, ссыкотно аж стало. Стоял как столб. Сжал кулаки, ногти в ладонь впились. А внутри будто выдрали что-то и не зашили.

Я молчал.

Потому что если бы сказал, было бы хуже.

Не просил, чтоб осталась.

А ведь, сука, просил. Молча.

Теперь лежал и таращился в потолок.

Руки помнят ее кожу.

Рот — губы.

А сердце…

Да пошло оно на хер, это сердце.

Свалил в мастерскую посреди ночи. Все равно не засну. А работа чистит мозг.

Открыл ящик. Сорвал направляющие, мать их. Плевать. Все равно давно скрипели.

Нашел шрус. Старый, с заменой. Не нужен. Но хоть что-то в руках держать, кроме этих сраных мыслей.

Разобрал на автомате: пыльник, стопорное кольцо, хомуты. Пальцы в смазке. Черные. Такие точно не захочется засунуть в рот, как тогда после нее.

Сука.

Секунда между ее ног — я успел представить, как она кончает на мои пальцы.

Хорош, думать больше не буду.

Потому что думать про нее, как лететь на пробитом колесе по шоссе. Знаешь, что нельзя. Что хана. Но не сворачиваешь. Гремит. Трясет. А ты все равно несешься.

Пью холодный кофе. Горький и омерзительный, как это ее «я не буду тебя любить». Да мне это на хер не надо. Предупреждает меня она. Я так-то тоже не собирался расчувствоваться с ней.

Разбирал редуктор, как будто разбирал себя. Надеялся, что где-то там во внутрянке есть деталь, которую можно просто заменить. Без крови. Без последствий. Просто выкрутил — и тишина.

Но хера с два.

Она уже под кожей.

Словно стружка металлическая, и хрен достанешь.

Я занял себя «Ламбой». Нужно было подготовиться хорошенько. Самое сложное — визуально идентичная заглушка для подмены резервного предохранителя усилителя тормозов. С «пустышкой» придется повозиться. И сканер не забыть, надо прикинуть, куда припрятать.

Я провозился целый день, когда был дома, она уже спала. Может, легла раньше, чтобы не говорить со мной.

Но я был не против тишины. Надо было все обдумать.

Я мотался к офису этого ублюдка каждый день почти неделю. Сидел на парапете перед въездом на паркинг и ждал, когда черный «Урус» сменит «Майбах». И вот в один из дней, когда я почти отморозил задницу, въехала та сама «Ламба».

Дело было нехитрое. Попасть на паркинг и сзади, под рамкой номера, повредить кабель задней камеры. Электроника засигналит о сбое, бортовой компьютер попросит диагностику, и урод помчит на сервис.

Я накинул капюшон и попер внутрь. Главное, не привлечь внимание и не попасть на камеры.

Это я умел. Это руки знали хорошо. Дело было сделано. Оставалось ждать.

И недолго. Уже под вечер позвонил Паша. Сказал, завтра будет мне «Ламба». Так и думал: большой дядя испугался за свою ляльку. Что такое, разве ты не любишь ломать свои игрушки?

Ночь не спал. Снова. Сон, если и приходил эти дни, то с перегазовкой в голове.

В груди все стопорилось, как старый мотор, который вот-вот заклинит. Масло темное, в кольцах нагар, все держится на честном слове и остатке трения. Стоит чуть перегреть — и пиздец. Все климанет. Разом.