Но этого я, конечно, ему никогда не скажу.

Рома ушел рано, как всегда.

Я взяла его ноут.

На заставке два улыбающихся лица под палящим солнцем.

Второе незнакомое. Мягкое. Женское. С веснушками.

Я поежилась и открыла страницу браузера.

В Твери живет одногруппница, с которой мы близко дружили во время учебы. После универа утратили связь, но она отличная девчонка, не откажется помочь.

Напишу ей в социальной сети, попрошу купить электронный билет на поезд и пустить пожить на какое-то время, пока не разберусь со всем.

Она из прошлой жизни, из другого города. Там меня точно искать не будут.

Она ответила быстро и сразу выслала билет. Написала адрес и сказала, что оплатит такси.

Это были отличные новости. Я, наконец, сдвинусь с места и смогу начать исправлять свою жизнь. Я застряла, нужно было двигаться дальше.

Я смотрела на электронный билет на экране. Послеобеденная электричка. Как быстро.

Закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Там, где должно было ощущаться облегчение, что-то ныло.

Он вернется вечером и не застанет меня дома. Неприятно кольнуло в грудь.

Пожалуй, он один из немногих, кто сможет по мне скучать.

А я?

Я дернула головой и переписала адрес на листок.

Обвела глазами комнату. Будто прощаясь. Старая маленькая квартирка. Здесь слышны электрички и ругань соседей сверху. Окна выходят на оживленную дорогу.

Ужасное место. В котором мне так нравилось прятаться. До глупого.

И здесь пахло им.

Технический запах возбуждающе смешивался с теплом его кожи. Теплый дурацкий свитер всегда пах мастерской. И немного волосы.

После смены он стоял у раковины, тер руки щеткой, отмывая черную, въевшуюся грязь, но запах никуда не исчезал.

Металл и масло. Густой запах, въедливый, как он сам. Солоноватый от пота. Теплый от тела. Горьковатый от чего-то машинного.

И где-то под этим — кожа. Его теплая кожа.

Я чувствовала его, даже когда он молчал. Это что-то новенькое. Я никогда никого не чувствовала нутром. Он подходил — и воздух менялся.

Становился плотнее. Тяжелее. Будто ты в тесном помещении с раскаленным металлом.

На руках мелкие порезы, вмятины от гаек. Запах резины под ногтями. А я вдыхала жадно этот отвратный запах с его ладоней. Дура.

Он напомнил мне кого-то из юности, с кем я целовалась до дрожи на заднем сиденье старой отцовской иномарки.

С ним… трепетно. Да, невыносимо трепетно. Странное, щекочущее грудь чувство.

И там, в ванной, между его горячей грудью и холодным кафелем, мне вдруг стало страшно.

От того, насколько он живой.

Они все не были живыми будто.

Ненастоящие. Безликие. Бесцветные. Безвкусные.

Пустые. Или нет, они просто не желали отдавать себя.

Но не он. Он охотно делился собой.

Рома пульсировал жизнью.

И я очень хотела, чтобы он и дальше смеялся как ребенок.

Как я никогда не научусь.

Я рыскала по шкафам в поисках хоть немного подходящей одежды. Нашла джинсы: затянутые ремнем они смотрелись даже неплохо. Я бы могла их стилизовать. Но сейчас главное не отморозить конечности и не выглядеть городской сумасшедшей.

Свитер, осенняя куртка с капюшоном. Почему у парней всего по одной вещи? Второй пуховик пришелся бы кстати.

С обувью все сложно. Возьму старые кеды, если потуже затянуть шнурки, не спадут.

Пока собиралась, все думала о том, чтобы оставить записку.

Но зачем?

Приличия? Да боже мой, мы трахались под душем этой ночью. С этикетом мы пролетели остановку.

Вежливость? Да на черта ему моя вежливость?

Попрощаться? Это будет как пощечина.

Я не хотела оставлять никаких напоминаний о себе.

Рома

Голова гудела, как генератор на издыхании.

Виски — будто в них гвозди вбивали. Кровь тяжелая, мутная, как солярка в мороз.

Я не проснулся этим утром, я будто вылез из комы. Не из постели выползал, а с обочины. В горле сухо. Во рту ржавчина. Ночью, наверное, пил из-под крана.

Я смотрел в зеркало и не узнавал себя.

Помятый, как крыша кабриолета. Красные глаза. Руки дрожали.

Как будто не трахался, а шел в лобовую на фуру.

На работе будто в аду. От запаха масла мутило. Фары резали глаза. Гул компрессора как сирена в голове.

Я вспоминал ее. Каждой частью тела вспоминал. Ни хрена не весело. Я видел ее перед собой как живую с дергающейся от моих толчков грудью. Я ее слышал в своей голове. Она такая громкая. Такая охрененно громкая. Я чувствовал ее в штанах. И это пиздец как мешало работать.

Все валилось из рук. Пытался заменить колодки на С-классе — уронил болт, потом ключ, потом чуть не располосовал ладонь об суппорт.

Мозги были не на месте.

Глаза не видели.

Руки не слушались.

Все было как в тумане.

— Ты чего, Ромыч? — Саня подошел, с прищуром. — С похмела, что ли?

Я только хмыкнул.

Нечего было отвечать.

Он все понял.

— Иди-ка ты домой, — сказал он. — Пока кого не прибил. Или себя не покалечил.

Я не спорил.

Пошел. Как ошпаренный.

Снял перчатки, бросил на верстак, ключ улетел мимо ящика. Да и хер с ним.

Обычно я так не делаю. Люблю, когда у всего свое место.

Но сейчас все не там. Особенно мотор внутри.

Выходя чуть не выломал дверь.

Во дворе закурил. Давно не дымил, а тут аж челюсть свело.

Хорошо, у Толика всегда стрельнуть можно.

С первой же затошнило.

Даже дым стал пахнуть ей.

Влажной. Голой. Моей.

Чутка шампунем, чутка адом.

Стоял, затягивался, а в голове — как она застонала на вдохе, когда я вошел. Как выгнулась мне навстречу. Как просила не останавливаться. Словно ток пустила по проводам. До костей.

А я теперь словно мотор, у которого отсырела проводка. Работает, но может бахнуть в любой момент.

Провернул ключ в замке. Хлопнул ладонью по двери — она скрипнула и сдалась.

Как я.

Как все во мне сегодня.

Вошел — и мир сразу заглох.

Тишина, как в мертвом двигателе: вроде все на месте, а не заводится.

И сердце будто без искры.

Она стояла у выхода.

На ней моя куртка. Джинсы тоже мои.

А в глазах вся ебаная катастрофа, которая сегодня случится.

Я не двигался. Как заглушенный мотор: теплый еще, но уже не работает. Только непроизвольно наклонил голову, рассматривая ее наряд. Футбольные бутсы? На дворе декабрь, девочка.

Можно было не спрашивать, куда она собралась. Все было понятно по ее лицу. Щеки стали красные, волосы выбились из-под капюшона, когда она испуганно дернула от двери, словно пойманная с поличным.

Вот как, значит.

Ощущение — как будто под капотом что-то хлопнуло, и пошел дым. Тот самый момент, когда машина еще едет, но ты уже знаешь: дальше — пиздец.

Я щелкнул по капюшону — тот упал ей за спину. Хотел видеть ее лицо. Молчала. Готовилась защищаться. Только губы жала, будто больно.

А мне? А мне будто коленвал в грудаке провернуло. Я сжимал связку ключей в кулаке до боли.

Я не злился на нее. Я по ней тосковал. Глядя в глаза тосковал.

Я швырнул ключи на тумбочку и стянул ботинки, следом куртку. Пытался понять, как быть с ней. Она стояла в нескольких шагах и наблюдала, что я стану делать.

Я и сам не знал. Остановлю ее сегодня — сбежит завтра. Она все равно уйдет.

Я выдохнул и выпрямился. Мы стояли в полутемном коридоре и смотрели друг на друга.

— Ты так замерзнешь, — прохрипел. Голос как наждачка.

Вот и все, что я смог сказать. Я не понимал, что в ней. Только видел, как в огромных глазах появляются слезы.

— Куртку хоть возьми, — сказал сухо, как перегретый антифриз. Сдернул свой пуховик с крючка, сорвал петлю, швырнул на тумбочку. Она не шевельнулась, только уронила капли по щекам. Я упер руки в бока и выдохнул. Не хотел нападать, но меня разрывало на части. — Ну че ты стоишь?