Она смахнула кулаком слезы. Как обиженный ребенок упирала в меня свои огромные глазищи. Я кивал. Механически. Как стрелка на приборке, которая вот-вот залипнет.

— Я ж тебя не держу. Я тебя не звал, ты сама пришла, — сжал челюсть. Она все еще молчала. Ухмыльнулся. Криво. Как треснувший блок цилиндров: держится, но в любой момент треснет до конца. — Лучше сдохнуть, чем со мной?

Вот и все. Вот она — трещина. Пошла по корпусу. Слезы упали по ее раскрасневшемуся лицу.

Пусть валит, Ром. Отпусти.

— Почему ревешь? Потому что испортил твой побег? — у меня пальцы колотились, пришлось сжать в кулаки.

— Ты хороший, Рома.

— Ой, блядь, — я заржал. Горько, хрипло. Потер лицо. — Лучше вали сразу, — я дернулся и распахнул входную дверь, шлепнув ее о стену в подъезде. Бабах, как в лобовуху прилетело. — Не иди потом ко мне, когда очередной папик переломает тебе кости, — я сжал зубы.

— Не приду, — она медленно подошла ко мне. Голос тихий, слабый. Мотор внутри дергался от нее такой. — А если приду, ты прогони, — она поджала губы и пыталась не плакать. — Прогонишь? — она встала у моей груди и смотрела в глаза. Ненормальная.

Я покачал головой. Медленно, будто в воду погружался.

— Потому что хороший, — она приложила ладонь к моей щеке, я отнял.

— Не хороший. Не хочу быть хорошим, заебало. Хочу быть падлой и мразью, — я вдруг заорал, но тут же себя одернул. — Трахать тебя и не дохнуть от вины.

— Ты не сможешь так жить, — она опустила лицо.

— Ты можешь, а я не могу?

Она вскинула на меня глаза. Не знаю, что на меня нашло, у меня под кожей будто ток блуждал. Я только что назвал мразью женщину, которую пытаюсь уговорить остаться в моей жизни. Казалось, сейчас мне прилетит по морде.

— Да, Ром, я могу. Потому что я бесчувственная сука, которая трахала чужого мужика в душе, — слезы текли уже по ее дергающемуся горлу.

— Почему тогда эта бесчувственная сука сбегает от меня в соплях? — я сглотнул.

— Потому что не хочу делать из тебя себе подобную мразь! — она заорала, задыхаясь от слез.

— Давай я сам о своей совести подумаю! — я тоже срывался. Мы точно наговорим лишнего. — Ты спала с женатиками, отлично, для тебя ж ничего не изменится! — я ядовито развел руки в стороны. Я не хотел ее обидеть, просто не мог заткнуться. — Я еще даже без штампа в паспорте, — я поднял правую ладонь и подергал безымянным пальцем.

— Я не буду с тобой спать, — шипела сквозь зубы.

— Вот как, а что со мной не так? — у меня кожа нагревалась от какой-то беспомощной ярости. Мне не выиграть эту битву, не заставить ее остаться. — Плохо трахаюсь? — я шагнул к ней и вскинул брови. — Я знаю, что тебе было хорошо, не вчера родился. Ааа, деньги. Я не стану платить тебе за секс, в этом все дело?

Ее губы подрагивали от обиды.

— Зачем ты все это говоришь, Ром? — она поморщилась. Тихая такая, поверженная. Глотка сжалась.

— Не отвечай вопросом на вопрос, — я порвал расстояние. Подошел. Сердце барабанило. — Я тебя спросил, почему? — я не отступал.

— Почему не буду твоей любовницей? — она нервно ухмыльнулась и вытерла щеки. — Потому что не хочу, — она приблизила лицо и сверкнула глазами. Наказывала.

— Почему? — я наклонился, почти коснувшись ее своим лицом. Все внутри горело. — Не бойся, говори, я мальчик взрослый.

— Не буду я ничего говорить! — уже вопила, психованная.

— Не выпущу, пока не скажешь! — я тоже повысил голос. Она смотрела прямо и с вызовом. Сука, эти глаза, острые, как гвозди в покрышке. — Ну!

— Я не хочу делить тебя с ней!!! — она заорала, захлебнувшись слезами. Сорвалась, и я увидел в ней то, что зудело во мне самом эти дни рядом с ней.

Да, сука.

Любовь.

Вот такая уродская, но наша.

И все к херам перевернулось.

Ей было больно. Из-за Янки. Из-за меня. Ей пиздец как было больно.

От этого она пыталась свалить.

И я прилип к полу.

Пока я раздуплялся — она рванула. Мимо меня, по коридору, будто из горящего гаража. Сработала на инстинкт.

Я тоже.

Хват — и уже оттягивал обратно, вглубь. Она дралась. Пиналась. Стучала руками. Как перегретая проводка — искры, удары, визг.

Но сегодня я тебя никуда не отпущу.

Рванул молнию, сдернул куртку.

— Отвали от меня! — хрипела.

Свитер потянул вверх. Ее рука врезалась мне в ухо, в грудь. Больно. Но плевать. Стащил.

Волосы облепили ее лицо, как провода. Наэлектризованные, спутанные.

Она все еще отчаянно сопротивлялась. Кричала. Пиналась.

Я толчком прижал ее к стене. Грудью. Телом. Как капот опускают на место: с усилием, с щелчком.

Поймал запястья.

— Хорош, — выдохнул, с усмешкой.

Ее это сорвало и она пнула меня в бедро.

— Что такое, Барбариска? — я почти смеялся.

Дыхание ее срывалось, грудь подрагивала, глаза горели. Злющая. Красивая. Настоящая. Она бесилась, потому что взболтнула лишнего. Я прижался лбом к ее лбу, уже влажному от испарины.

Она отбивалась от меня так дико, что вся вспотела.

Провел пальцами по волосам, сгреб их с лица.

— Ты угомонишься?

Схватил ее губы своими. Она упрямо отвернулась.

Просовываю руки между нашими телами. Мои джинсы все еще были на ней. Я щелкнул ремень. Молния пошла вниз. Она дергалась, сбивая мои пальцы. Но я уже сел на корточки, сдирая штанины, стягивая вместе с ними дурацкие бутсы.

Встал, схватил ее на руки и придавил к стене лопатками. Легкая как обгоревший капрон. Я бы мог удержать ее одной левой.

Колени сжались на моей талии. Но все еще боролась, пытаясь вырвать руки.

— Футболка так-то тоже моя, — усмехнулся.

— Ты нормальный вообще?! — заорала мне в лицо. Глаза яростные. Влажные. Волосы прилипли к щекам. Бешеная. Охрененная. И, кажется, сегодня моя.

— Вещи по почте собиралась выслать?

Я рассматривал ее губы. Разомкнуты. Красные. Сухие.

— Жалко что ли? — она сузила глаза и капризно дернулась.

Я не удержал ее и выпустил из рук.

Она почти сорвалась, но я в два шага догнал ее, схватил со спины и вернул к стене. Прижал грудью. Плотно. Без воздуха.

— Не будешь любить, значит? — я шептал ей в шею. Ее запах как озон после сварки. Сладкий, горький, живой.

— Что ты себе придумал?.. — Попыталась дернуться. Я уже вгрызался в шею. Губами, зубами. Оставлял следы. Ее тело билось, как заглохший мотор, который все еще пытаются завести.

— Не будешь? — Рука ушла ниже. На бедре. Между. Внутри. Скользила.

Она дернулась, снова.

— Не буду, — сорвалось с губ. Голос сипел.

Я отодвинул белье. Влажно. Тепло. Вошел пальцами. Медленно. Уже привычно. Блядь.

Она откинулась назад, затылком мне в плечо. Стонала. Задыхалась.

Тело дрожало, как лонжерон после удара.

— Не будешь, значит…

— Заткнись… — прошептала и всхлипнула. А я дышал ей в шею как загнанный зверь. Чувствовал, как она проседает под рукой. Как перестает бороться.

И в этот момент я понял — все. Мы сломались. Оба.

Я держал ее, вжав в стену, ласкал пальцами. Она вцепилась ногтями мне в предплечье, дикарка. Горячая, дрожащая. Мы оба дышали как после пробега с перегревом, хрипло, вразнобой.

Глаза ее были полуприкрыты. Щеки красные.

— Рома?

Я не сразу понял, чей этот третий голос. Перегретый мозг не догнал сходу.

Дверь. Блядь. Открыта. Все это время.

Я повернул голову.

В проеме Янка. С глазами, в которых все за секунду взорвалось. Молча. Ни крика. Ни слова. Она просто стояла в немом ужасе. И смотрела, как я держу другую женщину. Полуголую. Раскрасневшуюся. А мои руки…

Она развернулась, горько поджала губы и ломанулась вниз по лестнице.

— Блядь. — Я отскочил от Вари, как обожженный, и вылетел за дверь, на ходу натягивая обувь.

Сбежал по лестнице через две ступени. Сердце в ушах, как мотор без выхлопа. Пиналось. Жгло. Гремело.

Я выскочил во двор. Пусто.

Потом увидел, что она почти добежала до остановки.

Я рванул. Ноги сами понесли. Грудь пекло изнутри, во рту горечь, как от дешевого масла на поджаренной резине. Живот скрутило. Горло пережало.