Купил по пути ромашки. Дурацкие. Пожухлые. Она одна догадается, почему именно их.

Думал, придурок, улыбнется мне. Скажет что-нибудь язвительное.

Хотел просто услышать, как она снова говорит со мной.

Хотел…

Да все хотел. Лишь бы с ней.

Больничные стены встретили тухлым теплом. Поднимался по лестнице будто на эшафот. Те же скрипучие двери, запах спирта и хлорки, пропитавшей напольную плитку.

Сердце билось как перегретый мотор. Казалось, сейчас рванет к чертовой матери.

Прогонит, ну и пусть. Не уйду. Я не гордый.

Открыл дверь палаты.

Залип.

Пусто.

Кровать заправлена.

Окно приоткрыто, и оттуда, кажется, выдуло даже остатки ее запаха.

Я встал, как вкопанный.

Нет.

Нет.

Нет.

Ты бы так со мной не поступила.

— Эй! — я выскочил в коридор с молотящим мотором. — Девушка из 309-й, куда ее перевели?

— Выписали, — флегматично ответила медсестра. — Еще вчера.

— Как... выписали? — я выплюнул воздух. Будто по печени дали. — До понедельника ж держать должны были?!

— Под расписку. Вы не орите, — даже не подняла глаз.

Меня подбило. Гребаный болт. Как так?

Воздух стал вязкий, как мед, как грязь. Я не мог вдохнуть.

Сердце пиналось. Дергалось. Немощное и бестолковое.

Я выл. Внутри. Без звука. Без возможности выдохнуть.

Это был конец.

Где ты, Варька? Что ты, блядь, сделала?

— А контакты ее остались у вас? — я смотрел на медсестру за постом.

— Может, сразу паспортные данные продиктовать? Или банковские? — наконец, подняла глаза. — Молодой человек, здесь вам не справочное бюро, мы информацию не даем о пациентах.

Я стиснул кулаки.

Зачем она так со мной?!

Меня шатало. Я пошел в палату искать что угодно. Любой след. Ничего.

Палата стерильна. Как будто вырезала себя. Вырвала.

Отняла у меня. Сука. Кто ж так делает?!

Как будто никогда ее не было. Как будто я все это выдумал. Будто приклеился к фантому.

И тогда меня накрыло от беспомощности.

Я вывалился в коридор. Оперся о стену, как калека. Люди шныряли мимо. А я чувствовал себя как покойник, которого не успели закопать.

Хотелось орать.

Хотел выдрать из себя все, что еще тянулось к ней.

Я потерял ее навсегда.

_____________________________

Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))

…И конечно же я не ищу твой взгляд в толпе незнакомых

И мои глаза не горят, — знай, давно вышел из комы.

Меня так тянуло к тебе, но я стал невесомым,

Словно мы незнакомы.

Саня, напомни, о ком я.

Но там глубоко, где не видно тебе,

Мне совсем нелегко, я буквально на дне.

И падает снег, сверху падает снег,

Не в силах согреть твой пламенный след.

Так пронзительно и колко,

Так унизительно долго

Стараюсь вытащить иголку,

Хватаюсь пальцами и только.

В душе моей так больно, словно сломаны все кости,

И я и имя твое не помню, и дышать не могу от злости,

Обездвижен, подавлен, сломлен,

Даже смерть не зову в гости,

И в душе моей так больно, словно сломаны все кости...

____________________________________________________

𝄞 Нигатив — Мне все равно

Варя

День первый

Когда я закрыла дверь за Марком и осталась одна на пороге своего нового жилища, сердце больно дернулось. Как будто ждало: сейчас он войдет следом. Сковырнет свои поношенные ботинки и привычно двинет их к стене.

Я даже обернулась на его несуществующие шаги. На черный пуховик, которого не было на крючке.

Дура, остановись.

Пошла на кухню налить попить. Вода из крана была ледяной. Все было ледяное вокруг. Хотелось туда, где он грел мои ступни…

Оказывается, его очень трудно не вспоминать. Он отдал мне слишком много себя. Больше остальных.

Я бы хотела изгнать его из-под кожи.

Но не хотела.

Его теплый дурацкий хрип, когда он шепчет мое имя…

Стоп.

Я легла в постель. Новая наволочка не пахла ничем. Не им.

Глаза не закрывались. Боролись.

Сердце… Дергалось, тупое. Просилось назад. К предателю.

Я стиснула зубы.

Ну уж нет.

Я холодная, независимая, отбитая дура, у которой теперь новое жилье, новый номер телефона, новая жизнь.

Сердце только старое и потасканное…

Внутри меня умерла девочка, которая поверила, что ее можно полюбить и не предать.

День пятый

Квартира была все такой же чужой. Чистой. Новой. Неприветливой. Высокие потолки. Огромная площадь. Много воздуха. Все, как я люблю.

Но я здесь замерзала. Белые стены будто не держали тепло.

Я терялась в этом звонком пространстве. Мне хотелось, чтобы стены придерживали меня, подпирая уютной теснотой. Я жаждала сухого жара батарей. И приятной тяжести перьевого одеяла.

Я, черт возьми, хотела, чтобы уже стало тепло. Как от его рук…

Паркет в коридоре звенел под шагами, разнося их одиноким эхом под высокими потолками, швыряя о стены.

Никто здесь не жил.

И я не жила.

Я просто осталась, чтобы продолжать без него. Зависла в воздухе, в щели между стеной и потолком.

День девятый

Становилось непросто. Будто вода поднялась по горло и каждое движение давалось с усилием. Приходилось преодолевать сопротивление.

Я не плакала.

Слезы были где-то за грудиной, как разъедающая изнутри гниль. Как скапливающийся гной в нарыве. Он рос, набухал, ныл, но никак не лопался…

Я пыталась.

Правда.

Красила ногти и завивала волосы. Готовила ужины, которые не ела. Смотрела фильмы, которых не запоминала.

Я спала урывками.

Как же это выматывало. Хотелось уснуть крепко-крепко, чтобы забыться.

Но во сне тоже поджидал Рома. И его горячие пронизывающие глаза. То целовал, то орал. То трахал, то топил в нежности.

Я просыпалась измученная им, дрожащая, в поту. Шла в душ. И стояла там. Под струей. Пытаясь смыть с себя его. И тщетно согреться.

У Макса не было для меня тепла. Ни у кого не было того, что было нужно мне. Только у одного чужака. Предателя.

Я просто была.

Как жалкая тень женщины, которую он когда-то любил.

Если любил.

День пятнадцатый

Макс заказывал еду. А я думала о том, как Рома кормил меня с рук. Отвратными жирными сосисками. Которые я готовила себе здесь каждый вечер. Не потому, что вкусно…

Макс присел рядом на диван, осторожно коснулся моей руки.

— Ты стала молчаливой, — сказал он тихо. — Все в порядке? Болит еще?

Болит еще.

Рана на боку хоть и ныла, но понемногу затягивалась. В отличие от дыры в груди, что осталась после одного жестокого мальчишки.

Я повернулась к нему, улыбнулась своей новой стеклянной улыбкой.

— Все отлично. Просто устала.

— Ну тогда пойдем ужинать, — он поцеловал меня в макушку, будто облегченно: не нужно возиться дальше с расспросами.

Я сидела с ним за одним столом, смотрела, как он режет хлеб, и думала, что Рома бы не стал. Рома бы просто отломил. Глупо, резко, как себе, так и мне. И в этом был какой-то вкус. В этом была живость и честность, которых мне недоставало.

Я помнила, как он плевался сквозь свои странные ругательства, если обжигал язык кофе.

И это было забавно. Это было… настоящее.

А тут будто макет жизни. Удобный. Бесцветный.