Молча прошлепал мимо. Она поплелась за мной. По лестнице. В квартиру.

Да срать. Пусть делает, что хочет.

Скинул обувь, стянув один ботинок о другой, содрал куртку.

Меня потряхивало. В голове гудело, словно там была трансформаторная будка.

Молчаливая тень двигалась за мной по пятам. Давила. Сжимала воздух.

Я был не в себе. Хотел, чтобы она убралась. Просто исчезла. Хотя б до завтра. Чтобы я отдышался.

— Тебе надо поесть, мой хороший.

Я поморщился. В печенке закололо.

В кухне на полу развалившиеся пакеты c продуктами. Оранжевые пятна апельсинов на полу. Я хочу смотреть на них, никак не на лужу, которая впиталась в швы между плиткой.

Я прошел мимо.

На автомате достал ведро.

Налил горячей воды, плеснул моющее. Тряпку кинул. Намочил. Выжал.

Встал на колени.

И повел.

Раз.

Два.

Три.

Быстро. Рьяно. Как будто смогу стереть то, что здесь было.

— Давай я, Ром, — тихий голос ударил меня. Почти мученический. Мерзость.

Я без нее и дня не мог протянуть. А теперь не знал, как на нее смотреть.

Мы уже не те. Сука, все не то.

У меня не было больше невинной милой девочки, что любил со школьной скамьи. У нее не стало того добродушного парня, за которого собиралась замуж. Она в этой истории потеряла невинность, а я душу.

Пол скрипел под тряпкой. Мокро. Скользко. Пахло железом еще сильнее от горячей воды.

Руки дрожали. Я тер так, будто оттирал с себя воспоминания.

— Надо растение пересадить, погибнет, — она присела у разбитого горшка.

— Не трогай ее! — я приподнялся и только сейчас заметил раскинувшийся по кафелю тонкими стеблями барбарис. Желтые листья утопали в чернеющем пятне рассыпанной земли. Хрупкое растение покоилось на мелких осколках.

Я упирал в него глаза какое-то время. Под веками защипало.

Яна отступила от моего вопля.

Я молча отвернулся от нее.

Выжал тряпку.

Снова повел.

Бордовая каша. Капли на плитке как пятна в глазах.

— Нужно защищать то, что любишь, Ром. Любыми способами. Ради любимых можно разочек стать плохим. Пойти даже на самое страшное.

Тряпка остановилась на кафеле.

Как она это сказала…

Как будто топор в грудину вогнала.

— Ты изменился. Она сделала тебя диким. Себе подобным. Домашнего пса на улице покусала дикая бешеная сука. Понимаешь?

Я застыл. Я понимал. Не вылечиться. Я просто буду жить с этим вирусом внутри.

Не орешь, пеной не идешь. Но внутри все сгнило.

Я не смотрел на нее. Не поднимал головы.

Только тер.

Тер, тер, тер…

Пока руки не онемели.

Пока из-под тряпки не стала вытекать чистая вода. И пустота с запахом моющего.

Она не уходила. Я не знал, как заставить. У меня не было сил возиться.

У меня не было сил.

В холодильнике остатки водки. Той самой, что мы делили с Варей.

Глоток. Еще.

Обожгла, сука.

Я молча пошел в комнату. То, что от меня осталось.

— Рома, ты не нужен ей, — робкий голос за затылком.

Остановился.

— Она сказала, ты ей больше не нужен, — голос стал громче, настойчиво врезался в меня. Я зажмурился. — Не иди за ней, — голос срывался. Я просто стоял посреди коридора, будто застрял. Тесный узкий, он превратился в тоннель.

Ей лучше было б уйти и оставить меня подыхать. У меня внутри росла такая, сука, буря, зачем пыталась выпустить ее наружу?

— Иди домой, — прохрипел, не оглядываясь.

— Я тебя не оставлю! — она подскочила и встала передо мной. — Я не она, я не брошу тебя. Никогда не брошу!

— Завтра поговорим, — я хотел уйти в комнату, но она уперла руки мне в грудь.

— Даже не смей расстраиваться из-за нее. Она не стоит того. Использовала тебя и выбросила, — она приблизила ко мне заплаканное лицо. А я задумался: что она чувствовала, когда вгоняла лезвие моего ножа ей в бочину?

— Да, ты не она.

Ее лицо дрогнуло.

— Буду ей, хочешь? — ноздри дернулись. — Тебе с ней хорошо было? — она яростно сузила глаза.

Я не знаю, что случилось в следующий момент. В голове будто что-то лопнуло. Я схватил ее за горло и приставил к стене.

Она опешила и сразу сдулась. На меня смотрели испуганные круглые глаза.

— Хочешь знать, как я трахал ее? — я приблизил лицо. В ее глазах был ужас. Видимо, я выглядел устрашающе безумным. Меня трясло. Волна гнева была такой мощной, что я перестал контролировать себя.

— Ром…

— Что? — почти коснулся ее лица своим. Я чувствовал испарину на лбу. И конскую дозу спирта в крови. — Ты же говорила, передумала, — я яростно облизал губы, — не хочешь больше ждать. Не хочешь ведь? — я давил. Под моим напором она сжималась от страха. Дрожала, и это была не такая дрожь. Паника. Испуг. А я бесился еще больше и не мог остановиться. — Берешь свои слова обратно?

Она бы взяла, но страх парализовал ее. Она не знала меня таким. Я и сам не знал. Понятия не имел, что сделаю дальше. Меня разрывало на части.

— Не так легко стать ей, да? — я ухмыльнулся злобно и гадко. А потом нырнул рукой под ее платье, сжав бедро. Она шумно втянула в себя воздух и дернулась у моей груди. — Давай, скажи, что не хочешь, я отстану.

Прозвучало как угроза. Я пугал ее до чертей. Она едва могла дышать. Я злился еще больше. Я не хотел ее даже. Я ни хрена уже не хотел. Только чтобы этот гребаный день закончился.

— Че молчишь?! — я заорал ей в лицо. Она на секунду зажмурилась и немного отвернула голову. — Говори, чтобы отпустил. Говори! — я вопил. Дернул ее за бедро на себя, цепляя пальцами белье. Она сжалась. — Говори, чтобы убрал руки, ну же! — снова закричал.

Она только дергала губами и роняла слезы. Она не хотела.

Хороший Рома считал бы это с нее и отпустил.

Я считал тоже. Но предпочел проигнорировать. Мне было срать на ее чувства. Мне на все было срать. Я наклонился и впился в ее губы. Сильно, яростно, разрывая их языком. Будто наказывал. Я не целовал ее так никогда.

Я ни хрена не чувствовал. Я вжимался сильнее в ее рот — ничего. Отстранился. Огромные полные слез глаза смотрели на меня.

— Все с тобой понятно, — я бросил намеренно мерзко и отнял руки, как она вдруг схватилась за них. Слезы спали по щекам.

— Я согласна, — голос беззвучный. Вода текла по ее шее на ворот платья. Ее глаза просили меня отступить. Пощады просили. Умоляли не разрушать. Не делать больно.

Я понимал, как надо поступить.

Но не поступлю. Не сегодня.

Я расстегивал платье на груди. Быстро, чтобы напугать еще больше. Я ждал, чтобы она остановила меня. Когда срывал его по дрожащим плечам, ждал. Она молча глотала слезы и терпела мою непривычную грубость. Когда стягивал белье, всхлипнула. Сердце сжалось, но я тоже терпел.

Я не хотел прикасаться. Я плохо понимал, зачем вообще делаю это с ней. Мы мечтали об этом дне много месяцев.

Но сейчас я разрушу все. Нашу жизнь. Доверие. Будущее. Ее. Себя.

Я сел на край постели и потер лицо. Она лежала за моей спиной, натянув одеяло до шеи. Сжимала край до белых костяшек. И плакала. От ее дрожи трясся диван.

Наверное, я сделал ей больно. Мне было все равно. Как и на боль в груди. Я уперся в левую часть грудины кулаком. Злость не прошла. Боль не прошла, только умножилась.

Я поднялся и ушел в кухню, оставив ее одну.

В ту ночь я не спал.

Не дышал, по-моему.

Подыхал.

Сидел на подоконнике в кухне, глядя, как тает тьма. Солнце вылезло, как ни в чем не бывало. А я будто разлагался.

Люди там внизу шли по своим делам, смеялись, спешили. А я был будто за стеклом аквариума, не мог вдохнуть их воздух.

К Яне не вернулся. Не пересилил себя. Даже не подошел. Она спала, сжавшись в клубок. Чужая. Даже запах. Даже воздух рядом с ней не мой.

Похмелье страшное было. Душ не помог. Ни хера не помогло.

Ноги потащили меня к ней.