— Хочу и буду, — он еще понизил голос. А потом вдруг обхватил край моей футболки и рывком потянул на себя. Я ударилась о его грудь. Вздернул хлопок и с треском стянул через голову.

Не знаю, почему позволила. Я сжималась под его взглядом. Мне даже страшно было подумать, как омерзительно сейчас выглядело мое тело. Я ведь так и не решилась взглянуть на себя в зеркало.

Он наклонился и впился губами в мою грудь.

Я дернулась, отскочив.

Он поднял на меня потемневшие глаза. Завел руку за спину и рывком притянул обратно, хватая кожу на груди напористым ртом. Я застонала. Тяжелая рука держала меня за шею сзади, вжимая в его разгоряченное лицо. Острый край зубов на коже и его теплый язык. У меня колени подгибались. Ток пошел под кожей от насквозь пронзающего острого возбуждения.

Он шагнул вперед, вынуждая меня пятится. Еще шаг — мы рухнули на диван. Я дернулась под ним, но он ловко поймал мои руки в свои и завел за голову, прижимая к простыни.

— Я буду на тебя смотреть, — приблизил свое лицо. Он был пьян, крепкий алкоголь в его дыхании щекотал мне нос. Глаза помутнели.

Я предательски сжималась от него близко. От его запаха. Он лежал на мне, стискивая запястья и придавливая весом своего тела. А у меня от возбуждения кровь в висках застучала. Я хотела обхватить его ногами за корпус. Хотела кусать его губы. Я хотела его пальцы на коже. И под ней. Хотела, чтобы он взял меня. Черт. Возбуждение алыми жаркими пятнами скользило от щек к шее, ползло по заведенной груди, подрагивающей под его влажными губами, грело живот и ныряло ниже к бедрам. Я чувствовала, как покрываюсь краской с головы до пят. Я хотела его до изнеможения и предательски краснела перед ним за это желание.

— Я буду смотреть, — он опустил лицо к моей щеке и коснулся ее губами, широко разомкнув рот и обдав кожу горячим влажным дыханием. Он ласкал ссадину у моей скулы. Я закрыла глаза. Это было так приятно, хоть и щипало адски. Порезы на спине покалывало. — Буду, — он коснулся языком царапины на моем подбородке, а потом хищно обхватил его ртом. Я не могла дышать, подрагивала под ним, дергая губами, как рыба, — я буду, — его язык на моей шее гладил кожу. Он будто зализывал мои раны. И заводил так сильно, что потели ладони. Он почти довел меня до оргазма этими губами. Я чувствовала его возбуждение разгоряченными бедрами, когда он наваливался напряженным телом. Он хотел меня, я ощущала по дрожи в его теплой груди. Его влечение так приятно смешивалось с моим. Мы скрутились в один тугой комок нервов.

Черт. Черт. Черт. Я сейчас сдохну.

Опустил лицо на ключицы. Дышал тяжело, так тяжело и сипло. Сопротивлялся. Воздух глухо свистел между его сжатых зубов. Пальцы сильнее сдавливали мои запястья. Как же хорошо, черт возьми. Он водил лицом по моей груди, задыхаясь. Царапая. Боролся с собой, я чувствовала, как он упирался. Надо было сбросить его с себя и прервать уже эту агонию, но я хотела хоть немного его. Влажное горячее дыхание ласкало. И я дрожала под ним.

Он сдавленно выдохнул и захватил губами кожу на груди, жадно втягивая в рот. Сдался. И кипяток разлился в грудной клетке, понесся по венам. Я дернулась под его губами, выгибаясь. Глаза закрылись и я проглотила стон, едва не подавившись им. Святые шпильки. Затылок упирался в жесткий диван. Я уже хватала густой воздух широко раскрытым ртом, а он с хищным голодом ласкал меня. Хриплое дыхание клокотало в его груди. Горячий язык кружил по коже. У меня от него были мурашки. Я уже и забыла, как это бывает.

Волна пробивалась изнутри, горячая, мощная. Пусть бы она успела выбраться наружу под его губами. Я не помнила, когда кончала в последний раз. Я скучала по этому чувству отчаянно.

Я была заведена до предела. Острие зубов на возбужденной коже выбило из меня несдержанный стон. Он сильнее впился в меня губами. Меня потряхивало. Я отключилась с ним. Даже перестала чувствовать боль от ссадин. Я ждала, когда его язык вырвет из меня этот подступающий экстаз.

От возбуждения кожа натянулась и казалось лопнет от малейшего движения. Я стонала под ним. Не могла сдержаться. Не могла заткнуть свой рот, когда его с таким напором ласкал меня. Он хрипел, несдержанно покалывал меня зубами, и это, черт возьми, так заводило. Когда он снова меня прикусил, я взорвалась.

Я кричала. И это было так хорошо. Меня всю обдало пульсирующим теплом. В его руках, в своей дрожи и с искрами перед глазами, я, наконец, согрелась.

Я не открыла глаз, чтобы он не увидел наворачивающихся слез.

Он растерянно отпустил меня и поднялся. И я ощутила омерзительную пустоту. Вес его тела так приятно придавливал меня к постели, давая какое-то дурацкое ощущение безопасности. Нас сильно занесло. Я чувствовала себя ужасно, а он будет чувствовать еще хуже. Класс. Я не хотела видеть сожаление на его лице, накрылась одеялом и отвернулась, пытаясь успокоить взбесившийся пульс.

Я услышала из кухни его отчаянный крик:

— Блядь! Блядь! Блядь!

И стук кулаков по столешнице.

Я плакала. Отчаянно и немо. Свернувшись в его постели.

Рома

Башка гудела.

Как компрессор, которому забыли дать сброс.

Во рту сухо, как в трубе глушака. Железный привкус, будто сгрыз батарейку.

Я не пью. Почти. А вчера вмазал хорошенько.

Хер знает что.

Вот бы уже заглох сраный голос, который в башке вопил: "Зачем ты, сука, к ней полез?"

Черт бы ее побрал. И меня заодно.

Мать твою. Я готов был сожрать ее. Да что ж такое?

Слабость к ней как удар себе под ребра.

Мастерская еще темная, я первый пришел.

Руки тряслись. Не от холода, от отвращения к себе.

Сука, я почти трахнул ее.

Янка не знает меня таким. Хищным и ненормальным. И хорошо.

Верит мне, ублюдочному. Я не порядочный и не надежный, Янка.

Я мудак, походу.

Двадцать четыре года и одна девка понадобились, чтобы узнать, что я кусок дерьма.

У меня внутри все на перекосе, как подвеска после бокового удара.

Надо было хоть пару часов поспать, и пожрать с утра не помешало бы. Я готов был выблевать желудок.

Открыл бокс, включил свет и переоделся. Запах масла, пыли, стружки знакомый и привычный.

Как будто единственное место, где еще можно дышать.

Беру трещотку. Проверяю натяжку болта на подвеске.

Щелк. Слишком резко.

Сорвался. Кинул инструмент на пол. Он отлетел, громыхнул.

И тишина.

Вот так бы и себе по башке хлопнуть этим же ключом.

За тупость.

За жажду.

За мысли о ней в душе. Сука, растравливающие.

Сел на стул у верстака. Плечи ломило. В глазах песок. В животе какая-то мерзкая пустота. Как будто вытащили мотор, а проводку не отсоединили — и все искрит.

Нужно выкинуть это.

Выжечь.

Просто работать.

Но запах ее остался.

Во рту.

На языке.

На мне.

Работал молча как сыч. Только б никто не лез.

Как вкатился, так и не выныривал. Машина за машиной, без разговоров, без перекуров, без «пойдем похаваем».

Только я, металл и шум. Побольше шума, чтобы не слышать голос в голове. Порицающий, сука, свой же голос.

Словно если нагрузить тело, мозг перестанет помнить, как она выгибалась навстречу моим губам.

Как она смотрела мне в лицо.

Как охрененно стонала.

Как кончала подо мной.

Блядь.

В обед звонила Янка. Мы всегда трещим в перерыве. Я пью кофе на морозе, она рассказывает про блохастых пациентов.

Сегодня я первый раз не снял трубку.

Написал, что завал и что перезвоню. Потому что врать голосом не смог.

К вечеру руки уже не гнулись. Запястья звенели, как перетянутые тросы. Футболка была мокрая, будто я не в боксе, а на сварке стоял полдня без маски.