— Помоги вытащить одного человека, — я прочистила горло. — Парень, которого осудили за Марка…

Макс сжал челюсть.

— Ты уверена, что хочешь лезть туда? Дело громкое.

— Поэтому пришла к тебе. Можно ведь сделать что-то? Подать апелляцию, или как там… — я скребла ногтем по столу.

— Я следил за ходом процесса. Ему дали минимальный срок.

Я уставилась на него.

— Меньше уже не будет, говорю. Года через четыре сможет подать на УДО. Это лучший исход.

Я вздохнула и потерла лицо ладонями.

— Барби, оснований для пересмотра нет, он полностью признал вину. Ты расскажешь уже, почему печешься об этом парне? С ним ты тоже спала? — он ухмыльнулся. Я отняла руки от лица. Улыбка сползла с его рта. — Опустилась до рабочего класса? — он сузил глаза. — Тяжелые времена?

— Ты можешь запросить свидание? — я не без труда пропустила его слова мимо ушей.

Макс молчал, покачивая ногой, как делал всегда, когда злился. Потом встал и подошел к окну.

— Я могу попробовать, — выдохнул. — Но ты понимаешь, Барби, это не так просто.

— Я оплачу твои услуги, — проговорила быстро.

Он обернулся. Глаза его были странно холодны.

— Хорошо. Но я не возьму с тебя денег. Не по-мужски как-то, — его глаза сверкнули.

Слова встали комом в горле. Я поняла, о чем он.

— Серьезно? — я покачала головой.

— Да. Хочу тебя. Как раньше. Где ты остановилась, я приду вечером.

Я встала. Голова будто вспыхнула жаром.

Он приблизился.

— Я очень по тебе скучал, — прошептал и отодвинул прядь волос с моего лица.

Я отвернулась.

Макс притих. И в этом молчании было все: разочарование, злость, недоумение. К моим отказам он не был приучен.

— Я перечислю тебе задаток. И… спасибо за помощь.

Я вышла, не оглядываясь.

_____________________________

Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))

Рома

…Я напишу тебе письмо,

В нем будет ровно двадцать слов…

Я сидел в прачке. Мастер кивнул на таймер: пять минут перерыва. Я вытер руки о штаны, пошел к умывальнику. Только повернул за угол — навстречу оперативник. Молодой, с такими глазами, будто ему все заранее осточертело.

— Липский, тебя заведующий вызывает. Живо.

Я ничего не сказал, просто пошел. В голове сразу прокрутились варианты: дисциплинарка? Письмо от матери? Перевод?

Когда вошел, заведующий канцелярии даже не поднял головы.

— Поступил запрос на краткосрочное свидание, — бросил он и протянул лист.

Я взял бумагу.

Прочел.

И будто током ударило.

Макеева Варвара Александровна.

Какого хера?!

У меня в горле пересохло.

Я перечитал еще раз, как будто глаза могли ошибиться.

Она.

Она нашла меня.

Я сжал лист, будто мог выдавить из него хоть один ответ.

Как узнала вообще? Блядь.

Сюда ей лучше не соваться, это место не для нее.

В глотку будто гвоздей натолкали.

— Хули встал? Подписывай, — лениво выплюнул заведующий.

Я положил лист на стол.

— Не. Не подпишу.

Он пожал плечами, ему похер.

— Свободен. Отказ зафиксируем.

Весь день потом как в дыму. Машины гудели, пахло порошком и влагой, кто-то ругался рядом, но я все слышал как сквозь стекло.

Она пришла.

Зачем тебе все это, мать твою?! Живи свою новую спокойную жизнь, почему лезешь в это дерьмо? Теперь это только мое дерьмо, Барбариска. С тебя хватит.

Когда увидел ее ссадины тогда, в ванной, все думал, вот бы мог забрать себе ее боль.

Теперь мог.

Через неделю меня снова вызвали.

Тот же кабинет, та же папка. Только заведующий на меня теперь смотрел дольше, чем обычно.

— Повторный запрос. Упрямая баба у тебя.

Я молчал.

Смотрел на лист.

Не на буквы, в них.

Как будто мог увидеть там ее лицо.

— Давай уже, не мычишь ли телишься, — выплюнул.

Я взял ручку. Подписал.

Почерк будто не мой. Дерганный. Неуверенный. Кривой.

Как будто голова не знала, что делает рука.

Отдал лист.

Развернулся.

Вышел.

Я узнал на следующее утро: свидание завтра в 10:00. Комната номер восемь. Краткосрочное. Через стекло.

После обеда меня все еще трясло. Не так, чтоб со стороны было видно, просто внутри потряхивало, как будто мотор завелся и никак не глох.

Руки дрожали.

В отряде все было как всегда. Кто-то играл в домино, кто-то мыл полы, кто-то врал, что «на воле уже ждут».

Я молчал. Спрашивать никто не стал. Тут не принято.

Взял зеркало. Пластиковое, карманное, выданное в санитарке.

Смотрел на себя.

Глаза как будто старше на десять лет. Щеки чуть впали.

Слово «встреча» звучало как приговор. А с ней подавно.

Как не сдохнуть, когда увижу ее снова? Как смотреть на нее сдержанно? Что говорить?

Ночью не спал.

Лежал на спине, смотрел в потолок, где тень решетки от окна дрожала, как от воды.

В соседней койке кто-то всхрапывал. В коридоре прошел дежурный. Где-то капала вода.

Я думал обо всем сразу:

Как она выглядит сейчас?

Что скажет?

Простит ли?

Ненавидит ли?

Думал, что надо бы что-то сказать нормальное. Не «привет» и не «прости», а что-то… настоящее.

Но в голове только тишина. И слово: «ждать».

Будто это все, что у меня осталось: ждать ее.

Под утро уснул на полчаса. Проснулся с ощущением, будто у меня больше нет кожи. Только сердце, и то наизнанку.

Восемь сорок.

Я уже был готов, в робе, с расчесанными ладонью волосами и лицом, которое не знал, как держать.

Сотрудник ФСИН проводил меня до комнаты номер восемь. Дверь с металлическим косяком, табличка сбоку: «Краткосрочные свидания».

Там уже ждали.

— Заходи. По левую сторону. Разговор через трубку. Не прижиматься.

Я молча кивнул.

Зашел.

Ее внутри я ощутил всем телом, как только открылась дверь. Она заполнила все собой, как когда-то меня самого. Светлые волосы. Знакомый профиль.

Шагнул.

Сел.

Поднял глаза.

И — все.

Меня срубило. Без предупреждения. Как будто током прошило изнутри и отключило все лишнее.

Она сидела напротив.

Через грязное покоцанное стекло.

Живая. Настоящая.

Моя.

В теплом свете, с распушенными от влажности волосами, в пальто. Васильковые глаза, как в памяти, только больше. Глубже.

Уставшие.

Она не улыбалась. И я не улыбался.

Мы просто смотрели.

Как же больно, сука.

Потом она взяла трубку.

Я тоже.

— Привет, — сказала тихо.

Ее голос как теплая вода.

Я прижимался к трубке, чтобы она звучала ближе.

Чувствовал запах ее духов.

Блядь, я тосковал как собака.

Какая же она была красивая. Вот бы можно было хоть пальцы ее потрогать. Я скучал по временам, когда мог набрасываться на нее. Когда она стонала подо мной.

— Варька...

Пауза. Вечность.

Кажется, я забыл, как дышать. В синих глаза задрожали слезы. Она прижала трубку к губам.

— Ты выглядишь... — она замялась.

Я хмыкнул. Не получилось усмехнуться, только воздух носом вышел.

Она склонила голову. Смотрела, будто в глаза мои ныряла.

— Мой Ромка…

И все. Больше ничего не надо. Будто и не было этих месяцев между нами.

— Я думала, ты не подпишешь.

— Не ходи сюда, — сказал я и натужно сглотнул. Я не знал, как говорить с ней. Меня все еще накрывало от ее присутствия. Я думал о ней так много…

Она прижалась лбом к стеклу.

— Знаешь, какой ты?

— Какой? — я сжимался.

— Мой.

Я зажмурился. Сильно. Чтобы не сорваться. Чтобы не сказать все, что рвется.

— Я больше не подпишу. Не приходи, сказал.

Она выдохнула. Стекло запотело. Хотелось потрогать ее. Как же сильно хотелось.