Я качаю головой, в груди все сжимается от сожаления.

— Нет. Нет. Картер. Он меня отпустил. И не вернется за мной. Я понимаю, что тебе тяжело. И ты такой замечательный. Может, даже слишком замечательный. Я хочу, чтобы нам было хорошо друг с другом. Ты звонишь каждые несколько часов, постоянно беспокоишься. Это вредно для тебя. Я не ожидала ничего подобного. Честно говоря, я думала, что ты давно меня бросил. Что ты обо мне забыл.

— Я не твоя мать, Весп.

— Знаю, — бормочу я себе под нос.

Я думаю о лежащей в моей сумочке карте и о том, что, несмотря на этого понимающего, любящего мужчину, все мои мысли лишь о том, как поскорее отыскать это место. Возможно, Картер этого не понимает, но мне необходимо туда поехать. Я должна покинуть это место на своих условиях.

— Что скажешь, если мы просто съедим что-нибудь и насладимся выходными? Давай просто радовать друг друга здесь и сейчас. Думаю, это была долгая неделя для нас обоих.

— По-моему, отличная идея. Кстати, почему бы нам для разнообразия не пойти куда-нибудь перекусить? — предлагаю я.

Когда я еду по грунтовой дороге, мне сперва кажется, что я выбрала не тот участок. Но когда она поворачивает, я замечаю виднеющийся из-за деревьев сарай и понимаю, что моя теория была верна.

Прежде чем сюда приехать, я выждала две недели. Две долгие недели. Я всегда ненавидела это выражение: долгие недели, дни, минуты. Минута — это минута. Час — это час. Но теперь я понимаю, что это неправда. Уж точно не тогда, когда лежишь голая в холодном подвале, умираешь от голода и жажды, а секунды тянутся как будто бесконечно. Не тогда, когда ты в объятиях самого жестокого мужчины на свете, и он доставляет тебе удовольствие, абсолютное, как доза героина, и эти минуты отсчитываются, ускоряясь, как при свободном падении, поэтому, когда все стремительно заканчивается, ты ударяешься о землю с болезненной вспышкой.

Мне пришлось начать уделять больше внимания времени, проводимому с Картером. Восстанавливать отношения. Снова впустить его в свою жизнь. Пришлось заставить его мне доверять. Чтобы он не звонил домой каждый час и не заметил бы такой долгой однодневной поездки, как эта.

Мне следовало бояться. Что, если Сэм все еще здесь? Но я больше не боюсь. Я много чего чувствую, но точно не страх. Я крепко сжимаю руль. Я была так сосредоточена на поиске этого места, что даже не подумала о том, что сделаю, если окажусь права. Думаю, по крайней мере, часть из сказанного Сэмом было правдой — его брат хотел, чтобы он исчез. Этому человеку нужно было почувствовать, что хоть что-то он сделал правильно, и удалить брата из города было своего рода действием.

Я паркуюсь на обширной лужайке между сараем и главным домом. Я выхожу, и под моими ботинками хрустит сухая трава, которая уже стала на несколько дюймов выше, чем когда я была здесь в последний раз. Мое внимание привлекает сарай. Я подбираюсь к нему, опасаясь, что на территории, возможно, кто-то есть. Если меня тут встретит шериф Риджфилд, с ним случится припадок. Когда я открываю дверь, до меня доносится жужжание; я направляюсь к засохшей луже крови Сэма и кружащему над ней рою мух.

За моей спиной раздается тихий скрип двери, и я вздрагиваю. Спрятавшись в стойле, я прислушиваюсь к звукам, в черепе бешено колотится сердце, бесшумно бегут секунды, пока не раздается ржание лошади. Я выхожу, осторожно пробираюсь ко входу и вижу склонившуюся снаружи Беверли.

— Привет, девочка, — воркую я.

Она фыркает, когда я подхожу ближе и поглаживаю ее золотистую мускулистую шею.

— Хорошо выглядишь. Свобода пошла тебе на пользу.

Коз в поле зрения нет, поэтому я иду дальше, мимо Беверли к дому. Она следует за мной, словно я какая-то искаженная версия диснеевской принцессы, и останавливается на ступеньках крыльца. Входная дверь не заперта; когда я открываю сетчатую створку, она протестующе завывает, бессильная защитить секреты своего владельца.

Все в точности так, как было при нас с Сэмом. Как будто мы никогда не уходили. Интересно, собирается ли он когда-нибудь вернуться. Я поднимаюсь по скрипучим ступеням в комнату, хранившую душу Сэма, словно темный уголок его сознания. Стены по-прежнему увешаны яркими гобеленами и статьями. Раньше у меня не было времени все их прочитать. Переварить.

Я просматриваю статьи одну за другой. Разглядываю детские фотографии Сэма и снимки его семьи. Сейчас он выглядит по-другому, но мне больно видеть его лицо. Видеть мальчика, которого бросили здесь, наедине с сумасшедшей женщиной. Я ненавижу испытываемые к нему чувства, но не могу контролировать их так же, как потребность дышать.

Мой взгляд падает на черно-белую фотографию. На ней Сэм такой маленький. Снимок сделан до аварии. Он стоит на симпатичной улице, обсаженной деревьями. На таких дети могли спокойно играть, а мама — запросто выйти за дверь и позвать их на ужин. У меня в детстве такого не было. Я росла не так, как большинство детей. Только редкие визиты к бабушке позволяли мне взглянуть на такую жизнь. Бабуля жила на такой же улице, как эта. В доме, похожем на тот, что слева от Сэма на фотографии. Я приглядываюсь повнимательнее. 98. Мне сложно разглядеть наш дом, но поскольку он запечатлелся в моем сознании, я тут же его узнаю.

Я недоверчиво качаю головой. Я не помню Сэма. Но, с другой стороны, я мало кого знала из тамошних детей. А он меня помнит? Мне хочется его спросить. Поговорить с ним. Хочется получить ответы. Но я ничего не получу. От осознания этого мне становится не по себе. Как будто все это было предначертано судьбой. Как будто мне с самого рождения было суждено оказаться здесь. Я ставлю фотографию на место и срываю один гобелен, обнажая часть голой стены, сделанной из десятков побеленных досок. Затем еще и еще, пытаясь избавиться от этого безумия, пока все вырезки и стопки разноцветной ткани не оказываются у моих ног.

Я оглядываю комнату, которая когда-то была символом темного и перегруженного сознания, а теперь стала светлой и открытой. За исключением одного дефекта. Одна из досок кажется неправильной — короче и не такой ровной, как остальные. Я подхожу к ней и нажимаю на нее. Она шатается, но закреплена довольно прочно. Я подбегаю к столу для рукоделия, беру ножницы и, просунув одно лезвие в щель между досками, отрываю ее от стены. После моих манипуляций она легко выпадает. В стене стоит шкатулка. Она кажется старой, но красивой, и как большинство вещей в этом доме, сделана из коричневого дерева с резьбой по верху. Я достаю шкатулку из стены и, положив на стол для рукоделия, открываю ее. Она обтянута темно-зеленым сукном, а внутри нее десятки разных вещей. Украшений, фотографий и всякой всячины, которую я не в силах распознать. И тут до меня доходит: это коробка с его трофеями.

Я отшатываюсь от неё, как от заразы. Внезапно я перестаю чувствовать себя такой особенной. Мне приходится признать, что я всего лишь очередная жертва в длинной череде жертв этого хищника. Сэм собрал частики нас. И не сомневаюсь, что если бы он мог с гордостью развесить их у себя на стенах, то с удовольствием бы это сделал. Сияющие на этих фотографиях улыбки украдены. Жизни оборваны.

Я прикрываю дрожащей рукой рот, а по щекам текут слезы. Это причиняет такую боль, какой я не ожидала. Так бывает, когда находишь любовное письмо от возлюбленного к кому-то другому. Это предательство. Обман. Сэм никогда не утверждал, что он не такой, но показал другую сторону себя. И я ему поверила. Поверила. Я не могла сложить вместе красивого парня, таящего в себе боль, и этого человека под маской. Они не могли существовать в нем одновременно. Кто-то должен был умереть. Так же, как прежняя я испарилась, чтобы освободить место для ныне живущей женщины.

Я достаю кое-что из сумки и кладу туда, где ранее стояла шкатулка. Кое-что вроде послания Сэму. Затем я захлопываю крышку коробки, не в силах вынести это больше ни секунды, и закрываю ее на замочек. Мне нужно сохранить ее, как страховку, как напоминание.