Я собираюсь с духом, но поскольку сам не в силах его прикончить, знаю, что он не сможет нажать на курок.

— Чья это кровь? В сарае, — спрашивает он. — На девушке ни царапины. Тут есть и другие?

— Нет.

— Тогда чья это кровь? — повторяет Скут.

Я тяну время, переминаясь с ноги на ногу. Он этого не поймет, а я не в настроении объяснять. Из-под закатанных рукавов моей рубашки, видно несколько швов.

— Что за хрень? — бормочет он. — Сними рубашку.

Я не двигаюсь.

— Снимай рубашку! — он машет на меня пистолетом.

Я с протестующим вздохом снимаю рубашку, надетая под ней футболка не скрывает многочисленные следы ниток у меня на руках.

— Это она сделала?

— Нет. Я. Ей я никогда не причинял боли.

Какое-то время Скут озадаченно смотрит на меня.

— Ты, блядь, ебанутый.

Я усмехаюсь.

— Ты хотя бы подумал об остальных членах нашей семьи? О фамилии? Я хотел баллотироваться в мэры, а потом, возможно, когда-нибудь даже в губернаторы. Вот почему я пошел по стопам отца, чтобы показать, что, несмотря на деньги, могу выполнять тяжелую работу, как и все остальные. Ты знал, что это было моей мечтой. Моей карьере конец! Если это выплывет наружу, наше имя смешают с грязью.

Если. Стремление к богатству и власти важнее всего.

— Сколько жизней ты разрушил. А как же наша семья? Как же дядя Томми?

Наш дядя, сенатор.

— О, ты имеешь в виду ту семью, которая следила за тем, чтобы у нас здесь все было тихо и спокойно? Знаешь, никто из них так и не удосужился нас навестить. Даже когда мама умерла, в больнице почти никто не появился. Они просто следили за тем, чтобы мама не привлекала внимания. За тем, чтобы деньги текли рекой. Чтобы мы не позорили нашу семью. Да, Хантеры и Риджфилды — великие американские семьи! Их нельзя пятнать впавшей в паранойю женщине и ее слабоумному сыну! Мне похуй, что с ними будет! — с дикими глазами кричу я.

Скут некоторое время пристально смотрит на меня, словно наконец-то увидел во мне зверя. Того, кого я скрывал за хроническими недооценками и манипуляциями.

— Знаешь, эта девушка не просила о помощи. Думаю, она приняла меня за тебя и бросила фразу кокетливым тоном. Я нашел ее в том маленьком домике. Он выглядел так, будто по нему проехал поезд. Что, черт возьми, ты с ней сделал?

Я не собираюсь ничего говорить, но Скут все равно меня останавливает.

— Знаешь что? Я не хочу знать. Не хочу слышать об этом ни слова. Мне достаточно известно. Известно, что ты уже сделал, больной ублюдок.

Я злобно смотрю на него. Эти слова ничего не значат. Мне хочется узнать, что он собирается с этим делать. Это конец? Мне нужно это услышать.

— И что теперь? — спрашиваю я.

Скут ходит кругами, потирая виски ладонями и не выпуская из рук пистолет. У него болезненный бледно-зеленый цвет лица, и, похоже, он в любой момент может потерять сознание.

Мой брат усмехается.

— Ты разрушил мою жизнь. Тебе это известно? — спрашивает он. — Что бы я ни сделал, ты, сука, разрушил мою жизнь. Каждый раз, когда я смотрю на своего сына…

Тут его голос слабеет.

— На его глаза, улыбку, на то, как он смеется, я всегда буду видеть тебя. Задаваться вопросом, не похож ли он на тебя настолько, что станет таким же, как ты. Что у него твоя гребаная болезнь. Но, в отличие от тебя, я люблю свою семью и не собираюсь заставлять их проходить через это…Я сделаю для них все.

Скут садится и обхватывает голову руками, как будто, говоря это, не может на меня смотреть. Как будто он, вероятно, никогда больше не сможет взглянуть на самого себя.

— Я хочу, чтобы ты убрался из города. Я больше никогда не хочу тебя видеть. Ты умер для меня и для всех членов семьи. У тебя есть бессрочный кредит, акции, недвижимость — ты можешь работать где угодно, можешь продать всю эту гребаную ферму за большие деньги. Мне она не нужна, не после всей той мерзости, что здесь творилась. На этом всё. Я твой должник. Возможно, ты стал таким по моей вине. Врачи сказали, что из-за удара головой ты мог двинуться. Но никто никогда не говорил тебе об этом напрямую. Мы думали, что сможем не обращать на это внимания, и все будет в порядке. Ты все равно был странным. Но ладно. После комы ты стал другим. Хорошо. Признаю, что, возможно, я в какой-то мере приложил к этому руку. Но теперь мы квиты. И ты для меня никто.

Я этого не показываю, но вряд ли мог ожидать более радостного вердикта. Мне больше не нужно притворяться.

— И ты должен избавиться от девушки.

— Что? — рявкаю я.

— Ты меня слышал. Не в том смысле, что ты заберешь ее с собой. Я имею в виду, что от нее не должно остаться и следа. Есть вероятность, что она расскажет свою историю. Она видела мое лицо, Сэм.

— Нет, — качаю головой я. — Сам этим и занимайся, раз это твой гениальный план.

— Ты эту кашу заварил, ты и расхлебывай! — кричит Скут, подняв пистолет, чтобы напомнить мне, что здесь не демократия.

Он вглядывается мне в лицо, с него, видимо, исчезло то каменное выражение, которое я так искусно сохранял на протяжении всего нашего разговора.

— Ах ты, ублюдок. Думаешь, что любишь ее? Думаешь, что способен на это? Ты украл ее из дома. Лишил жизни, семьи. Уверен, что ты насиловал ее бесчисленное количество раз. Так же, как и других. Может, пытал ее? Оооо, но на этот раз все по-другому, — издевается он. — Ты думаешь, это любовь? Думаешь, что тебе вообще знакомы человеческие эмоции? Ты даже не животное. Животные не причиняют людям вреда просто так. Ты монстр. Настоящий гребаный монстр. Бугимен. Ты уже убил ее, понимаешь? Я видел жертв, которые и от меньшего не могли оправиться. Ты, наверное, так задурил ей голову, что она не может находиться где-то ещё. Но если ты от нее не избавишься, обещаю, я, блядь, обещаю, что ты ответишь по всей строгости закона. К черту репутацию. К черту семью. И к черту твою гребаную свободу! Я позабочусь о том, чтобы ты поджарился, а потом горел в аду! А ее выставят напоказ всему миру. И она будет страдать всю оставшуюся жизнь. Так что прими это гребаное предложение!

Где-то во время своей обличительной речи Скут подошел ко мне, и к ее окончанию уже стоит прямо передо мной, наставив на меня палец, а другой рукой приставив к моему виску пистолет. С его нижней губы стекает слюна, крошечные капилляры в его глазах, кажется, вот-вот лопнут. Совсем как у моего отца, когда он терял терпение во время своих “уроков”.

Скут быстро моргает, чтобы его сконцентрированный гнев поскорее рассеялся.

— У тебя может быть своя жизнь, я просто хочу вернуть свою, — уже спокойнее говорит Скутер, отступая назад.

Он ждет моего согласия, и мое лицо обдает теплое дыхание с запахом виски.

— Скажи мне, что позаботишься об этом, — приказывает он. — Что я никогда больше не услышу ни о тебе, ни о ней.

На ум приходит моя мантра. Нет ничего важнее моей свободы. Я не из тех, кто хочет увидеть свое имя во всех газетах из-за того, что сделал. Это мой секрет. Что ж, теперь это и секрет Скутера. Но я лучше умру, чем сяду в тюрьму. И мир, который никогда меня не принимал, будет мотивировать все это тем, что я сделал. Прямо как Скут сейчас. Для него это круто.

Он может убеждать себя, что я всегда был ненормальным, и что я ему никогда не нравился, потому что в глубине души был таким. Я всегда был психопатом. Это было предопределено.

— Хорошо, — сквозь стиснутые зубы шепчу я.

— Тебе необходимо уехать в течение трех дней. Можешь продать загородный дом. Найми агента. Но ноги твоей больше не будет в этой части Калифорнии.

Скут направляется к двери. Я не могу отпустить его просто так. Я понимаю, что теперь никакие мои слова не заставят его передумать. Он загнан в угол. И не хочет меня выдавать.

— Просто помни, Скут. Ты, блядь, не герой. Ты делаешь это не ради нее или меня, и даже не ради Кэти и детей. У отца был комплекс героя, но, по крайней мере, он верил в свою чушь. Ты делаешь это, чтобы жить той счастливой жизнью, которая у тебя всегда была. Ты играешь в полицейского, чтобы притворяться человеком из народа. Но когда наступает настоящее испытание, когда ты должен по-настоящему стать одним из них и отбросить все то, что делает тебя таким чертовски привилегированным, ты доказываешь, что все это притворство. Просто помни, на твоих руках будет кровь. Я никогда никого не убивал, и в первый раз убью человека только потому, что этого захотел ты.