На траве перед домом виднеются свежие следы шин. Я мог бы пойти по ним и посмотреть, куда они ведут, но сначала должен проверить дом, чтобы убедиться, что Веспер все еще здесь.

Я вхожу в парадную дверь и вижу, что там сидит Скут. В одной руке у него бутылка виски, а в другой — направленный на меня пистолет.

Это было медленным самоубийством. Каждое мое действие с той ночи, когда я впервые выскользнул из дома и залез на то дерево. А похитив Веспер, которая сделала меня небрежным, я наконец набрался смелости нажать на курок.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я Скута. Так я называю его с тех пор, как себя помню. Он использовал это прозвище, когда претендовал на должность шерифа, чтобы его имя звучало более простонародно. Но все, в основном, знают его как шерифа Эндрю Хантер-Риджфилда.

На его хмуром лице написано отвращение.

— Что ты наделал? — спрашивает он, и в его тоне смешиваются ярость и отчаяние.

— Где она? — спрашиваю я.

— О, тебе стало интересно? Не волнуйся, сюда еще не скоро ворвется кавалерия.

Я прикидываю, чем бы проломить ему череп, если до этого дойдет. Но я этого не сделаю. Как бы я ни ненавидел своего брата, есть родственные узы, перекрывающие всю эту чушь.

— Я звонил тебе несколько недель назад. Потом еще и еще. Ты не отвечал. Ты никогда, блядь, не отвечаешь, — цедит он сквозь поджатые губы. — На следующее утро после барбекю я увидел, как Милли пакует вещи и сваливает. Я смотрел это, пока пил утренний кофе. Подумал, что, может, она на время уезжает из города. Но я гребаный коп, Сэм. И не мог не заметить выражение ее лица, как будто она увидела дьявола.

Скут потирает лицо обеими руками, временно отводя от меня прицел пистолета.

— Но я даже представить себе не мог, что это как-то связано с тобой. Потому что ты мой гребаный брат. Я подумал, что мне просто показалось. Поэтому отмахнулся от этой мысли и решил поспрашивать соседей. Никто ничего не знал. Но она только недавно у нас поселилась. Возможно, ей просто не хотелось посвящать в свои дела кучу незнакомых людей.

Скут на мгновение замолкает, чтобы переварить сказанное. Я вижу, как он систематизирует наше прошлое, выстраивает связи, как опытный полицейский. Он такой же, как папа, и меня от этого тошнит. Как будто папа все еще здесь, все еще осуждает меня, все еще смотрит на меня с разочарованием.

— Я занят. Так что я особо об этом не задумывался. Честно говоря, мне так чертовски надоело гоняться за тобой, пытаясь сделать так, чтобы ты чувствовал себя желанным гостем, что я решил оставить тебя в покое. Даже позвонив тебе еще несколько раз, я просто хотел узнать, как там мой брат, и если вдруг объявится Милли, то отлично. Но меня беспокоило, что она так и не вернулась. Словно зуд, который я никак не мог унять. До вчерашнего дня, когда я увидел, как подъезжает грузовик и бригада грузчиков вывозит ее вещи. В конце концов, она появилась. Я мог бы не обращать на это внимания. Мог бы сказать, что это не мое дело. Боже, я почти жалею, что этого не сделал. Но я пересек улицу и по-соседски подошел к Милли. Когда она на меня взглянула, в ее глазах было такое выражение. Сначала страх, потом гнев. Я притворился, что не заметил, и спросил ее, почему она переезжает. Просто дружеский разговор. Милли мне не ответила, продолжая носить в машину свои вещи. Я не унимался, гадая, что же такого натворил, пока она не огрызнулась. «Почему бы тебе не спросить своего брата?» Вот что она сказала.

Я вздыхаю, ненавидя себя за такую потерю контроля. Именно такие маленькие оплошности и приводят к тому, что ваш брат-шериф наставляет на вас пистолет в вашей же гостиной.

— Это задело меня за живое, понимаешь? Потому что я никогда этого не говорил, Сэм. И старался это показать. Но мне очень хреново из-за того, как все произошло. Из-за того, что был маленьким придурком и сбежал в тот день, когда тебя сбила машина. И знаю, ты думаешь, что подростком я держался на расстоянии, потому что был никудышным братом, но это всё потому, что каждый раз, когда я видел твои шрамы, меня мутило от чувства вины. И я очень старался. Несмотря на всю эту самоуверенность, негодующие взгляды и чертову тактику уклонения от общения. И когда Милли это сказала, меня снова замутило. Потому что понял, что есть кое-что, чего я не хочу знать.

У меня должно сжиматься горло. Я должен взволноваться о любом сказанном мной слове. Но внезапно раскрытый секрет — это большое облегчение. Я наконец-то чувствую, что могу быть собой. И невидимая рука, сжимающая мою шею, неожиданно разжимается.

— Что ж, рад, что ты считаешь, что я должен быть тебе бесконечно благодарен, потому что в один прекрасный день ты проснулся и решил не быть козлом.

— Боже, ты такой мудак, — стонет Скут. — Я так устал от твоего гребаного праздника жалости к себе в режиме 24/7. Ты, блядь, невероятен. Ты сейчас должен меня... УМОЛЯТЬ.

— Ты, блядь, даже не представляешь! — ору я. — Не представляешь, каково было мне. Ты был свободным. Папа не будил тебя посреди ночи и не заставлял плавать до полной отключки, потому что ненавидел тебя. Потому что думал, что из-за твоего рождения мама с ее гребаными галлюцинациями тронулась умом. Тебе приходилось видеться с мамой всего несколько часов в неделю, а потом вы оба уезжали, а я оставался здесь! Как долбанный заключенный.

— Меня уже тошнит от этого дерьма, Сэм! — кричит Скут, вскакивая на ноги и тыча пистолетом в воздух. — Все дело в том, что ни у кого не хватило духу тебе об этом сказать. Кроме папы, и именно поэтому ты его так сильно ненавидел. Ты был чертовски странным ребенком. Всегда. Мы все видели твою странность. С тобой было что-то не то. Всегда было что-то не то. И ты не первый, отличающийся от остальных, знаешь ли. Можешь винить маму с папой или меня... но так было всегда. Мама, черт возьми, это знала. Может, она не могла заставить себя взглянуть на это с такой точки зрения. Но именно поэтому увезла тебя сюда, и именно поэтому папа не воспротивился!

— Вот оно что, — усмехаюсь я. — Подо всей этой заботой и бдительным присмотром вот, что ты, оказывается, чувствуешь на самом деле. Мне это нравится! Без дураков. Это реинкарнация папы.

Скутер делает шаг в мою сторону, держа меня под прицелом, чтобы я не двигался.

— Ты больной ублюдок. Мне следовало бы пристрелить тебя прямо здесь. Я приехал, чтобы узнать, о чем, черт возьми, говорила Милли. Я был чертовски уверен, что если позвоню, ты не ответишь. И вот тебя здесь нет, все фотографии исчезли. Я решил, что ты, наконец, окончательно тронулся умом, как мама. Что-то было не так. Я иду в сарай и вижу лужу крови, множество кровавых следов, ведущих наружу. Я говорю себе, может, он мертв, может, кто-то пробрался сюда и убил его. Потому что он пиздец странный, но не психопат. Интуиция подсказывает мне идти по тропинке в лес. Она хорошо протоптана. Видно, что в последнее время по ней часто ходят. По пути сломаны ветки, как будто кто-то бежал. Я подумал, что найду там тебя. И тут вижу ее. Девчонку, о которой говорили во всех, сука, новостях, чья гребаная фотография висит на стене моего кабинета, из-за которой я столько ночей не спал, потому что нам не за что было зацепиться, которую похитил серийный грабитель и насильник, и у меня, блядь, просто взрывается мозг, потому что внезапно все становится ясно... — вопит Скут, его боль настолько сильна, что ощущается физически. — Это ты. Ты подходишь по всем пунктам. Благодаря папе и мне ты знал, как работает полиция. Из-за своей работы постоянно меняешь локацию. Ты сильный и спортивный. Живешь в полной изоляции, поэтому никто не замечает твоих ночных вылазок. Но кое-что все же не сходилось…никто никогда не упоминал о твоем заикании. Очевидно, это было бы первое, что бросилось бы в глаза. В тебе вообще есть хоть что-то настоящее?

Я злобно смотрю на него, испытывая удовлетворение от того, что так долго дурачил этого умника.

— О, чертовски настоящее.

— Я должен, блядь, тебя убить! — кричит Скут, тыча пистолетом в мою сторону, по его щекам текут слезы.