Когда я открываю дверь, становится ясно, что инстинкты меня не подвели.

Веспер сидит на полу, скрестив руки на животе. Морщит лицо. Область промежности на ее белом платье красная от крови.

Кровь.

Ребенок.

Он мертв.

— Сэм? — слабым голосом произносит она.

Я слышу, как форма для запекания разбивается, падая на пол, но не чувствую, как она выскользнула у меня из рук.

Я не осознавал, как мне это было важно: иметь ребенка от Весп. Как сильно я позволил себе увлечься глупыми фантазиями. Что смогу почувствовать вкус нормальной жизни. Что все это сможет меня исправить.

Веспер отводит взгляд от месива на полу, как будто не может вынести его вида. Я подхожу к нему и в центре вижу небольшой сгусток. Это шок – там лежит маленький мальчик. У него крошечное тельце, закрытые глазки, сформировавшиеся ножки, ушки, губки и пальчики. Он еще не готов к выходу в этот мир, все еще полупрозрачный, все еще какой-то инопланетный. И все же он совершенен. Он не уродлив и не разорван на куски, он выглядит так, словно спит в крови.

Я поступил правильно. Я его не абортировал. Кормил Веспер. Развлекал ее. Водил на озеро, чтобы она могла дышать свежим воздухом.

«Это всё она».

Она морила себя голодом. Билась маткой о стул. Бьюсь об заклад, это все дало о себе знать. Или, что еще хуже, может, я ей поверил и оставил без присмотра, а она меня обдурила. Постоянно играя моими чувствами, пыталась найти способ избавиться от моего ребенка.

Это ее вина.

Я сжимаю кулаки, содрогаясь от ярости.

— Сэм? — снова спрашивает Веспер, на этот раз в ее голосе слышится страх.

Я бросаюсь к ней, но, когда она съеживается, останавливаюсь.

«Она сделала это нарочно, пока тебя не было. Ты никогда не был ей нужен. Она никогда не захотела бы ребенка от тебя».

Мне хочется ее ударить. Хочется, чтобы у нее пошла кровь, и Веспер стала такой, каким я сейчас себя чувствую. Хочется, чтобы она спала в месиве крови и ткани. Но я сдерживаюсь. Потому что во мне что-то происходит. Что-то, от чего я не могу избавиться. И это меня меняет. Но меняется не все: например, ярость, которая медленно росла во мне с тех пор, когда я еще не умел разговаривать. Импульсы, которые я не могу контролировать, потому что, когда меня сбила та машина, и я ударился головой о тротуар, со мной что-то произошло. Эмоции, потому что любовь — это ненависть: мой жестокий отец, чьё расположение я так отчаянно пытался заслужить, мать, которая так сильно обо мне заботилась, что превратила меня в гребаного урода, — так что я не вижу между ними разницы. У всей этой энергии должен быть какой-то выход. Она не может оставаться во мне. Её нужно как-то выплеснуть. Нужно на кого-то направить.

Я отстраняюсь от Веспер, хватаю стул (мой стул), поднимаю его и швыряю на пол.

Веспер кричит и забивается глубже в угол, оставляя на полу небольшой кровавый след.

Рыча и крича, я швыряю стул снова и снова, пока у меня в руках не остаются одни подлокотники. Я бросаю их на пол, но облегчения не чувствую.

— Ты это сделала! — ору я, указывая на Веспер.

— Нет… нет! — кричит она.

Но это не имеет значения. Мне нужно это сделать. Другого способа я не знаю. Она думает, что я пытаюсь причинить ей боль, но не понимает, что эта вспышка гнева — ее защита.

Я хватаю проигрыватель и швыряю его о стену. Пластик, металл и дерево разлетаются во все стороны. Я пинком распахиваю дверь в ванную, так что она разбивается в щепки и срывается с петель.

— Прости! — кричит Веспер.

— Заткнись! — ору я.

Я поворачиваюсь лицом к детской кроватке, к этому жалкому подобию меня самого. К олицетворению того, какой я конченый придурок. Я пинаю ее снова и снова, от моих ударов дерево трещит и ломается. Я переворачиваю все вверх дном. Это иллюзия. Я ей не нужен. Не нужно ничего из этого.

— Я не делала этого, Сэм! У меня был выкидыш. Я тоже его хотела, — причитает Веспер.

Но я словно ослеп. Ничто не может подавить ярость. Я хочу крови. Кровь за кровь. Я хочу убивать. И не могу убить ее. Не могу.

Я, пошатываясь, выхожу от Веспер и направляюсь обратно в главный дом. Теперь я полностью подчиняюсь инстинкту. Нет. Инстинкт — это выживание. Я взбешен. Беспощаден. Я хочу причинять боль.

Я распахиваю дверь сарая и бросаюсь к Хильде. В любое другое время я бы предпочел убить человека, а не своих коз.

Хильда и Трикси отчаянно блеют, когда я тащу Хильду в другой конец сарая. Беверли фыркает и ржет. Здесь царит неистовая энергия, как будто они знают все, что должно произойти.

Я связываю Хильде ноги и подвешиваю ее.

Поднимаю нож, чтобы перерезать ей горло, но вместо этого без колебаний поворачиваю его к себе, приставляю лезвие к одному из многочисленных толстых шрамов у меня на предплечье и вспарываю им кожу, глядя, как снова открывается старая рана. Расправа с Хильдой не принесет желаемого результата. На кого-то должен обрушиться этот гнев, и коза даже близко для этого не годится. Но я гожусь. Сначала крови нет, но потом она начинает струиться, стекая алой рекой по моему запястью, по ладони, а затем на пол сарая. Я подхожу к развешанным в сарае инструментам и вижу свое мутное отражение на серпе.

Я нахожу следующий шрам. Прижимаю к нему нож и режу. Я делаю это, чтобы накормить моего внутреннего зверя.

Я вспарываю еще один шрам. Чувствую, как острие вонзается в сухожилие. Знаю, это больно, но это ничто по сравнению с пылающим внутри меня огнем, пытающимся вырваться наружу сквозь каждую проделанную мной рану. Я вижу, как цвет моей кожи становится алым, как блеск пота сменяется блеском крови.

Животные кричат и шумят, чувствуя, как из меня сочится ярость. Их крики подпитывают процесс. Этими порезами я пытаюсь подавить чувства, но с каждым новым движением я вижу кровь и вспоминаю о том месиве на полу. Об иллюзии, то таилась в чреве Веспер, о той силе, которой она обладает, и я хочу причинить ей боль. Поэтому должен сделать это снова.

Мне не легче. Я все еще чувствую. Все еще взбешён. Мне все еще больно.

Когда мое тело и руки настолько пропитываются кровью, что найти новые шрамы уже невозможно, когда я понимаю, что никакие порезы не остановят дрожь от желания причинить боль, я останавливаюсь.

Я подбегаю к Хильде и перерезаю веревку. Она падает на пол и, поёрзав на боку, встает на ноги. Пошатываясь и крича от ужаса, она подходит к Трикси.

Я позволил себе поверить, что могу стать кем-то другим, но вот чем это всегда заканчивается. Криками. Страхом.

Единственное, чего я хочу, — это Веспер. Единственное, что может остановить эту боль, — это первопричина. Я вспоминаю ее, и будто рассеивается туман. Девушка, которая собирает меня воедино так, что рядом с ней я не могу понять, кто я такой. С ней я чувствую, что могу примирить все эти несовместимые части себя. Я вспоминаю ее. В ужасе скорчившуюся на полу. Красивую улыбающуюся куколку в белом, пропитанном кровью платье, с выражением страха и горя на лице.

Я оставил ее там.

Одну.

Запуганную.

И не помню, запер ли дверь.

ВЕСПЕР

Я, не веря глазам, смотрю на свой дом. Все вокруг разбито вдребезги. Как будто по нему пронесся небольшой торнадо, но каким-то образом не задел меня. Когда Сэм вошел в эту дверь, я не знала, чего ожидать. Узнав о моей беременности, он стал другим. Этот ребенок был моим спасательным кругом, я это понимала. Но мне начало казаться, что дело не только в этом, что мы с Сэмом обретаем свой собственный путь. Я была примерной девочкой, проникала ему в душу, чтобы найти человечность. Думала, что справилась, а потом, когда действительно ее нашла, начала терять себя. Что во мне было от стремления выжить, а что от моей влюбленности в своего похитителя? Я больше не видела разницы. Уж точно не тогда, когда смотрела в эти глаза цвета океана и разбросанных на берегу золотистых ракушек. Не тогда, когда рядом со мной на кровати лежало это обнаженное, стройное и загорелое тело. Не тогда, когда Сэм приносил мне новую пластинку или плавал со мной в холодном озере. Или когда устраивался рядом со мной, пока я читала вслух. И тем более не тогда, когда он застенчиво принес детскую кроватку, которую сам же и смастерил, — жест настолько чуткий, что большинству обычных людей и не снилось.