Когда я, наконец, могу отстраниться и в целом оценить его черты и недостатки, то вижу перед собой физически привлекательного мужчину. Шрам никак не влияет на мое мнение; напротив, он добавляет фактуры и интриги тому, у кого глаза как лед, а кожа гладкая, словно омытый водой песок.

Я не знаю, что делать дальше. Все это время я воспринимала его безликость, как знак того, что все это не по-настоящему. Что мой похититель считает меня недостойной того, чтобы знать его так, как он знает меня. Маска говорила о его недоверии. Напоминала мне, что я пленница. Что я здесь всего лишь гостья. Но теперь я его вижу. Он мне открылся, и я почти жалею об этом. Потому что я вижу лицо человека, которому могла бы доверять. Лицо, сводящее на нет все, что он сделал. Он человек. Он кто-то. Он не монстр.

И теперь, когда я вижу этого молодого человека целиком, мне хочется узнать о его шрамах, обо всех, и внешних, и внутренних.

— П-почему сейчас? — бормочу я.

Незнакомец непонимающе смотрит на меня, как будто не знает сам.

Я сажусь, не отрывая взгляда от его лица. Не знаю, надолго ли это. Он может снова надеть маску, и тогда я снова останусь здесь одна.

— Я устала бороться, — все еще дрожащим голосом заявляю я.

И это правда. Я не могу и дальше сражаться и с ним, и с самой собой. В битве, где победа — это поражение, а поражение — это победа.

И снова незнакомец просто таращится мне в ответ, но его грудь с размеренным выдохом опускается.

— Я не знаю, что делать. Я просто... просто хочу, чтобы ты мне что-нибудь сказал. Скажи, как все будет. Что у тебя на уме. Почему ты остановился? Почему снял маску? Ты этого хочешь?

Мужчина не хочет говорить. Он и так уже слишком открылся. Но мне надо поддерживать этот диалог. Я значу для него больше, чем он готов признать, и мне необходимо ему об этом напомнить. А если нет, то нужно убедить в этом саму себя, чтобы поверить, что мне под силу это пережить.

Я медленно поднимаюсь на колени, так что оказываюсь почти лицом к лицу с незнакомцем.

— Я не могу читать твои мысли. Я даже имени твоего не знаю. Но мне кажется, что я понимаю тебя (как и ты меня) лучше, чем кого-либо из известных мне людей.

Я подношу дрожащую руку к его лицу, к стороне, когда-то изуродованной шрамом. Это рискованно. У всего этого могут быть ужасные последствия, но я не вижу другого выхода. Я знаю только, как заботиться о людях. Такова моя природная склонность. Я видела силу доброты. Если в моем похитителе осталась хоть частичка души, то где-то глубоко внутри он этого жаждет. Возможно, именно поэтому он меня и забрал: за всей этой враждебностью скрывался тот, кто просто хотел того, что видел сквозь все эти окна.

Я так медленно поднимаю руку, что в какой-то момент мне кажется, что я никогда до него не дотронусь. Я жду, что мужчина оттолкнет ее и умчится или отбросит меня на живот и возьмет желаемое. Но когда моя ладонь и кончики пальцев касаются его щеки, он застывает.

— Я не знаю, что делаю, — признаюсь я. — Пожалуйста, скажи, что ты знаешь. Потому что я не должна этого хотеть, но твое лицо... — говорю я, наклоняясь ближе, так что мои губы касаются его губ. — Ты пугаешь меня, и все же я могу смотреть на тебя весь день напролет...

Я оставляю на его пухлых губах нежный поцелуй. Незнакомец непреклонен, и я застываю, смущенная отсутствием реакции.

— Нет, — говорит он.

— О, я... — запинаюсь я. Чувствуя себя смущенной и беззащитной. Отвергнутой мужчиной, который меня похитил. Возможно, вопреки всем моим надеждам, в нем нет никакого желания быть нужным.

Я отдергиваю руку, но мужчина хватает меня за запястье. Я задыхаюсь.

— Нет, — говорит он, одним резким движением притянув меня к себе, так что мое прохладное от влажной ночнушки тело прижимается к его горячей груди.

Я чувствую, как в меня упирается его член и, несмотря на слова незнакомца, все в его теле говорит «да».

— Я... не знаю, что делаю, — признается он.

Незнакомец со всей силы хватает меня за задницу и поднимает с кровати прямо в свои объятия. Я обхватываю его ногами, и он уносит меня с кровати. Запах мужчины, секса и виски перебивает разносящуюся по комнате вонь от несвежего завтрака. Цвета его кожи, волос и глаз становятся резче, а светлые стены и пол сливаются в неясное пятно. Он целует меня так сильно, что саднит губы, и я отвечаю таким же страстным поцелуем, пытаясь вернуть испытываемую мной боль: агонию, приправленную удовольствием. Грех, смешанный с освобождением. Заточение, ведущее к свободе, какой я не испытывала за пределами этих стен.

Я обнимаю его, прижимаюсь к нему, пытаюсь быть к нему как можно ближе, чтобы стать его частью, частью, которую он не сможет разрушить, но в то же время мне хочется и дальше на него смотреть. Он лучше тех фантазий, которым я предавалась, представляя, кто может скрываться под этой маской. В его лице есть какая-то история. Я хочу ее узнать. Узнать его. Тогда мне удалось бы во всем этом разобраться.

Прижав меня к стене, мужчина покусывает и посасывает мою шею и плечо, и у меня из груди вырывается порывистый вздох. Я касаюсь губами его губ, щеки, виска, и соль его поблескивающей загорелой кожи придает всем моим поцелуям особый вкус. Это грязно и безрассудно, но так приятно быть на его стороне. Когда он хочет меня, то хочет целиком и полностью. Мне казалось, что приятнее всего — быть любимой. Нет, приятнее всего быть объектом одержимости. Это когда тебя любят настолько, что ради обладания тобой готовы рискнуть всем. Это кайф, который не идет ни в какое сравнение с любовью. Любовь — это долгое кипение, бульон, варящийся на медленном огне, смягчающий сердце. Но это — внезапный прилив чувств, это дым, поднимающийся от брошенного на раскаленную сковороду стейка. Это опасно, но именно отсутствие этой неукротимости делает любовь слабее.

Незнакомец внезапно отстраняется, резко выдохнув, будто только что вышел из транса.

Я вопросительно смотрю на него, переводя дыхание. Но не проходит и секунды, как он разворачивает меня к стене, ударив об нее с такой силой, что я чувствую, как начинает пульсировать щека. Он пытается всё вернуть. До той ночи в душе или того, что было всего несколько минут назад, когда он показал мне свое лицо. Ночь пытается это отрицать. Я столько раз без сопротивления покорялась его воле. Он ставил меня раком, заставлял сосать, затыкал рот кляпом и связывал — я была пассивной участницей, пленницей его похоти. Я кончала, мечтала об этом, ждала этого часами душераздирающего одиночества. Отчасти это позволило мне сохранить прежнюю Веспер. Можно сказать, что, несмотря ни на что, он брал, а я неохотно подчинялась. Но теперь прежней Веспер больше нет. Мне нужно больше. Наконец-то я могу это признать. Чтобы по-настоящему выжить, я должна идти ва-банк. Должна преодолеть внешнюю сторону всего этого. Чтобы незнакомец показал свои скрытые козыри, мне придется показать ему свои.

Мужчина пытается стащить с меня мокрую ночнушку, а я отворачиваюсь от стены, чтобы снова взглянуть ему в лицо. Я смотрю в его глаза, настолько ясные, что в них не видно моего отражения. Этот акт неповиновения задерживает незнакомца, и я успеваю схватить его и притянуть к себе, впившись губами ему губы. Он прерывисто выдыхает, на мгновение отвечая мне взаимностью, но затем снова отстраняется. Я это чувствую — у меня под пальцами напрягаются его мышцы, он практически дрожит, пытаясь удержаться от того, чтобы не пойти по этому пути. По тому, где мы по-настоящему понимаем друг друга.

Мужчина снова разворачивает меня, на этот раз прижав мне спину своим предплечьем, а другой рукой лихорадочно расстегивает джинсы. Но благодаря моей скользкой от пота коже я вырываюсь из его хватки и снова оказываюсь лицом к нему. Я отталкиваю руку незнакомца, и запустив пальцы ему в волосы, притягиваю его к себе.

— Нет, — говорит он.

Я заглушаю это слово своим ртом. Мужчина стонет и упивается поцелуем, затем снова резко отстраняется. На этот раз он поднимает меня и бросает на кровать лицом вниз.