— Я только переехала из Саванны, штат Джорджия, всего несколько недель назад. Это был важный шаг, — плавно переходит она к делу.

— Милли начинает здесь новую жизнь, — добавляет Скут.

— Развод, — подтверждает Милли, прищелкнув языком и сделав вид, что затягивает у себя на шее невидимую петлю. — Говорят, что Калифорния — это как раз то место, куда хочется приехать, чтобы начать все сначала.

— Сюда все стекаются, — отвечает Скут, переводя разговор на меня. — Но в нашей семье все коренные калифорнийцы. Наши предки жили здесь практически с тех пор, как существует этот штат.

Я киваю, чтобы поддержать хоть какое-то участие в разговоре.

— Скутер! — зовет из дома Кэти. — Можно тебя на секунду?

— Я сейчас вернусь, — напряженно говорит он, зная, что я скорее подожгу себя, чем продолжу этот разговор в одиночестве.

Милли прислоняется к деревянной опоре, ожидая, что я скажу что-нибудь еще. Но я не могу. Дальше будет только хуже.

— Скутер пригласил меня на вечеринку, но не упомянул, что у него есть брат! — говорит она, игриво пихнув меня в колено.

Я смущенно усмехаюсь. С Веспер я всегда разговариваю без запинки. Мне больше не нужно ждать вторжения в новый дом, чтобы почувствовать тот дурманящий порыв, что настраивает меня, словно система автоматического набора, ищущая нужный канал на радио. Мои ноты всегда сбиваются, слова путаются, но когда я фокусируюсь на выживании, сексе или гневе, словно кто-то настраивает мой проигрыватель на нужную волну, и слова звучат как идеальная мелодия.

— Ну, я лучше закончу работать в саду, — уступает она в конце концов.

Я улыбаюсь и киваю.

— Значит, увидимся позже?

Я снова киваю и дружелюбно машу ей рукой.

Женщина приветливо машет мне, затем разворачивается и сует руки в карманы.

Покачивая бедрами, Милли переходит улицу. Недавно разведенная женщина, вышедшая на охоту. Я чувствую запах отчаяния.

В любой другой момент своей жизни я бы придумал план, как проникнуть к ней в дом и заставить ее пожалеть обо всем том внимании, которое она так просила. Но могу думать лишь о симпатичной девушке, сидящей в своей комнате с заполненной попкой и ждущей, когда я ее трахну.

СЭМ

Скут забыл упомянуть, что семейный ужин, на который он меня пригласил, превратился в пикник для соседей. Такова его суть: всегда прикидывается, что ему не насрать, хотя на самом деле это совсем не так. В действительности он меня не знает и не понимает. Скут думает, что может просто меня тюкать и подталкивать, и я стану таким же, как он. Ему известно, что это мой кошмар. Общественное сборище, на котором мне приходится разговаривать с кучей людей, некоторых из которых я впервые вижу. Но если я уйду, он в конце концов придет извиняться, а это последнее, что мне нужно.

И в довершение всего, сегодня вечером здесь собрались несколько его друзей-соседей, которые работают в полиции. Я не переживаю, что они догадаются, кто я. На самом деле, когда мне приходится общаться с этими ребятами, я получаю удовольствие от осознания того, что они ни о чем не подозревают. Кто бы мог подумать, что младший брат Скута — Ночной грабитель? Но полицейские в целом напоминают мне моего отца, и я бы предпочел свести наше с ними общение к минимуму. Находясь рядом, я прислушивался к их болтовне, но как только речь зашла о работе, вмешалась Кэти и шутливо приказала им не трепаться о делах.

Знаю, может показаться, что на вечеринке следовало бы завести дружеские отношения с полицейскими, но в их присутствии я всегда был сдержан, так что такая перемена в поведении показалась бы странной. Лучше не трепаться. Любая, казалось бы, невинная информация может проскользнуть в разговоре и выдать меня. Я мог оказаться рядом с местом преступления в определенный день или упомянуть о Ночном грабителе нечто такое, о чем мог знать только сам преступник. Некоторые из этих парней похожи на ястребов, они всегда следят за людьми, всегда охотятся. Так что, пока все пьют и общаются, я, словно последний чудик, умудряюсь спрятаться наверху, где играют дети. Теперь я заикающийся придурок, который прячется от вечеринки с детьми. Мне, блядь, не победить.

Когда небо начинает окрашиваться в оттенки красного и темно-коричневого, я решаю, что уже достаточно наигрался в эту игру, и надеюсь быстро свалить. К тому времени, как я спускаюсь вниз и выглядываю на задний двор, становится ясно, что все уже в стельку. Горят бамбуковые факелы Тики. Легкий ветерок разносит запах травки и сигаретного дыма. Похоже, вне работы копы всегда теряют нюх на подобные сборища. А жители пригорода, несомненно, любят повеселиться на выходных. Я раздумываю, стоит ли мне рискнуть и уйти, не попрощавшись.

— Сэээээм! — произносит Милли заплетающимся языком.

Я закатываю глаза, затем с натянутой улыбкой поворачиваюсь к ней и с удивлением замечаю, что она обнимает Скутера. Ее ноги, обутые в сабо на высоком каблуке, слегка подкашиваются. Интересно, он ее уже трахнул?

— Эй, где, черт возьми, тебя носило? — шутливо спрашивает он. — Я как раз собирался отвести ее домой. Она немного перебрала. Почему бы тебе не проводить ее вместо меня?

Скут подмигивает, находясь вне ее поля зрения.

— Я к-к-как раз с-с-собирался уходить.

— О, да ладно тебе! Захвати меня! — говорит Милли, кидаясь в мои объятья. — Твой брат так много мне о тебе рассказывал. У меня такое чувство, что я тебя уже знаю.

— Спасибо, Сэм, — снова говорит Скут, целясь в меня, сложив пальцы руки в виде пистолета, и сматывается, прежде, чем я успеваю возразить.

Милли пьяна в стельку, и из-под ее топа выглядывает сосок. Она вызывает у меня отвращение. Скут думает, что подкинул мне легкую добычу, но я не хочу этих объедков. Она просто отдаляет меня от деликатеса, припасенного мною на ранчо.

Теперь я застрял тут с ней и должен вести себя как джентльмен, поэтому я перевожу ее через улицу.

— Эй, я хочу тебе кое-что показать, — говорит она, игриво отводя меня к боковой части дома, скрытую тенями из-за наполовину закатившегося солнца.

Милли останавливается, и ей особенно нечего мне показать, вообще-то мы совершенно одни, так как большая часть соседей находится у моего брата.

Она прижимает меня к стене дома, навалившись всем своим весом. Затем лезет в карман, достает косяк и закуривает.

— Вот, пыхни, — лукаво шепчет она.

Я беру у нее косяк, слегка затягиваюсь, но не вдыхаю. Не хочу, чтобы у меня сейчас был затуманенный разум.

— Сделай мне «паровозик», — смеется она, прижимаясь ко мне всем телом.

Пожав плечами, я делаю еще одну затяжку и выпускаю дым ей в рот. Милли поджимает губы и затягивается, приближаясь до тех пор, пока ее губы не касаются моих. Затем она отстраняется и ухмыляется.

— Ты очень симпатичный. Твои глаза, я видела их с другой стороны улицы, — хихикает она.

Женщина проводит ладонью по моей правой руке и щеке. Она прикасается ко мне так, словно имеет на это право. Я сжимаю кулак, не давая себе схватить ее за горло.

— Мне нравятся шрамы. С ними ты выглядишь еще круче. Что случилось? Твой брат обмолвился, что это был несчастный случай, но не сказал, какой именно, — спрашивает она, расстегивая мой ремень.

То, что произошло, ее, блядь, не касается, и мои шрамы не новость.

Мой член напряжён, но это потому, что я все еще в ожидании того, что начал с Весп этим утром, и от малейшего прикосновения он твердеет.

Милли целует меня в шею.

— Знаешь, Скут рассказал мне о твоем заикании. Как ты нервничаешь в присутствии женщин, и это так невыносимо, что почти лишает тебя дара речи. Я этого не понимаю, ты обалденный. Кого волнует, что ты хочешь сказать? В любом случае, я думаю, это довольно мило, что у тебя заплетается язык...

Она думает, что это все гребаная шутка. Мой дефект речи. Мои шрамы. Как будто они появились из ниоткуда. И не связаны с воспоминаниями о сильнейшей мучительной боли. Или о жизни, когда никто не воспринимал меня всерьез, потому что сложные мысли, долетев из головы до моих губ, превращаются в разрозненные фрагменты. Теперь уже обе мои руки сжаты в кулаки и дрожат, горящий кончик сигареты обжигает ладонь, а затем гаснет. Милли лениво прижимается ко мне всем телом, и мое дыхание становится глубже. От нее пахнет потом, духами, пивом и сигаретами.