Ноябрь пришёл в город не снегом, а ледяным дождём. Он сковал ветки деревьев прозрачным панцирем, превратил тротуары в чёрное зеркало. Каждое утро я шла на работу, как сапёр, боясь не столько разбить колени, сколько опоздать. Сегодня я не упала, но всё равно проиграла.

Девять ноль три.

Я влетела в офис, задыхаясь, и время застыло на этих двух цифрах на настенных часах. Три минуты. Целая вечность, за которую можно вынести приговор.

Глеб Андреевич уже стоял у флипчарта. Он не повернул головы, не прервал свою ледяную, размеренную речь. Он просто сделал паузу. Невесомую, длиной в один вдох. Этой паузы хватило, чтобы десятки глаз — сочувствующих, злорадных, равнодушных — впились мне в спину. Я съёжилась, пробираясь к своему столу, чувствуя себя мокрой бездомной кошкой, забредшей на выставку породистых сородичей.

— …поэтому отчёты по клиентам из «серой» зоны должны быть на моём столе до конца дня, — закончил он и, наконец, перевёл взгляд. Не на меня. — Вера, вы подготовили сводку по «Горизонту»?

Коллега напротив, Вера, с торжествующей улыбкой протянула ему распечатки. Он пробежал их глазами, и его бровь едва заметно дёрнулась. Этот микродвижение я научилась распознавать, как сейсмограф — предвестие землетрясения.

— Таисия Степановна, подойдите.

Ледяной ком в животе, который я носила в себе с самого утра, разросся, замораживая внутренности. Я подошла, чувствуя себя школьницей у доски, не выучившей урок.

— Вы проверяли эти данные? — Голос ровный. Безэмоциональный. Это пугало сильнее любого крика.

— Да, Глеб Андреевич. Я…

— Тогда объясните мне вот это расхождение. — Его палец, как скальпель, указал на цифру. — По нашим прогнозам, конверсия — четыре процента. Здесь — два. Где ошибка?

Я вгляделась. Цифра была чужой. Я помнила, как вчера вечером вбивала правильную. Вера. Она, должно быть, исправила файл последней. Это её ошибка. Но сказать это — значило бы запустить уродливый механизм офисной войны, вызвать споры, доказывать. Я представила себе это: мой срывающийся голос, её уверенная ложь, его холодный взгляд арбитра. И я сдалась. Сглотнув, я пошла по привычной, вытоптанной тропинке.

— Простите… я, видимо, не заметила. Моя вина. Я сейчас всё исправлю.

Слово «простите» выскочило само, как рефлекс. Мерзкое, жалкое слово. Глеб посмотрел на меня. Долго, изучающе, будто на сломанный принтер.

— Функция ассистента подразумевает внимательность. Если эта функция даёт сбой, вся система работает менее эффективно. Мне не нужны извинения, мне нужен результат. Исправьте.

Он отвернулся. Меня больше не было. Не Таси, не человека. Была лишь сбойная функция, деталь, подлежащая замене. Приговор был вынесен, и он звучал не как «уволена», а как «непригодна».

И это было только начало. День превратился в пытку методичным выклёвыванием моей души. Это не было похоже на шторм, скорее на монотонный, холодный дождь, который капает на одно и то же место, пока не пробьёт камень.

Одиннадцать утра. «Таисия, тон письма партнёрам. Слишком мягко. Перепишите».

Полдень. «Этот отчёт. Можно было сделать нагляднее. Используйте инфографику».

Три часа дня. «Отвечая на звонок, говорите чётче. Название компании должно звучать как выстрел, а не как извинение».

Пять вечера. «Я просил вас принести кофе. Почему вы принесли его в этой чашке, а не в моей?»

Каждое его замечание было формально верным. Каждое по отдельности — мелочь, рабочий момент. Но вместе они сливались в один непрерывный гул, в одну оглушающую мысль: ты. Недостаточно. Хороша. Он не кричал. Он просто методично, час за часом, стирал меня, как неудачный набросок, с холста этого дня.

Домой я бежала, глотая ледяной воздух и слёзы, которые прорвались, едва за мной захлопнулась дверь. Я сползла по стене в тёмной прихожей, и тело затрясло от беззвучных рыданий. В голове бушевал шторм. Две Таси внутри одной головы вели войну. Одна — ничтожество, сломанная функция, которую сегодня весь день «чинили», и от этой починки хотелось умереть. Другая — та, что ночью набирала на клавиатуре смелые, запретные слова. Та, которой Хозяин говорил, что её смелость — это красиво.

Почему эта ночная сила не работала днём? Почему она испарялась, как дым, стоило мне переступить порог офиса? Мой мозг просто не успевал. Не мог, не умел перенести ту опору, что рождалась в темноте чата, в слепящий свет опенспейса. И от этого диссонанса меня разрывало на части.

В одиннадцать, опустошённая и умытая, я открыла ноутбук. Моё убежище. Чёрный экран, белые буквы.

Мотылёк: Вечер добрый, Хозяин.

Обсидиан: Добрый. Ты обычно начинаешь диалог не так. Что-то произошло?

Он чувствовал. Даже через буквы. Я не стала писать про Глеба, про подставу Веры. Это было слишком мелко, слишком грязно для нашего мира. Я написала о главном.

Мотылёк: Мне кажется, я никогда не буду достаточно хороша. Что бы я ни делала, этого всегда мало. Каждый день я чувствую себя нулём.

Он не стал утешать. Его ответ был не тёплым компрессом, а скальпелем хирурга.

Обсидиан: Чувства иррациональны. Давай обратимся к фактам. Опиши мне три ситуации за последний месяц, где ты была объективно эффективна, но всё равно чувствовала себя ничтожеством.

Это было сложно. Мозг, натренированный на поиск провалов, отказывался видеть успехи. Но я заставила себя. Нашла редкую аналитику. Предотвратила срыв сроков. Нашла ошибку в расчётах самого Глеба. В каждом из этих случаев я ждала… чего? А получала молчание или сухое «принято». Я описала всё это, чувствуя себя глупо.

Обсидиан: Ты видишь? Проблема не в твоей эффективности. Она объективно существует. Проблема в твоём ожидании похвалы. В сценарии «хорошей девочки», которая должна получить одобрение, чтобы почувствовать свою ценность. Ты ждёшь внешней оценки там, где должна опираться на внутреннюю. Этот сценарий нужно сломать.

Он вскрыл меня, как консервную банку. «Сценарий хорошей девочки». Боже, да. Вся моя жизнь. Сердце заколотилось.

Обсидиан: Завтра будет новый день. И тебя снова будут поправлять. Это неизбежно. Но твоё поведение изменится. У меня для тебя приказ.

Я замерла. Пальцы одеревенели на клавишах.

Обсидиан: Завтра, когда тебя в очередной раз поправят, ты не будешь извиняться. Никаких «простите» и «извините». Вместо этого ты сначала задашь уточняющий рабочий вопрос. Например: «Что именно вы предлагаете изменить в формулировках?» или «Какой формат инфографики вы считаете наиболее подходящим для этого отчёта?». Только после получения ответа ты скажешь: «Хорошо, я сделаю». Это приказ.

Кровь отхлынула от лица. Не извиняться? Задать вопрос? Для меня это было равносильно выходу на площадь с лозунгом «долой царя». Немыслимо. Страшно до тошноты. Но это был его приказ. И я была его Мотыльком.

Мотылёк: Я вас поняла, Хозяин. Я сделаю.

На кончиках пальцев, которыми я печатала ответ, застыл электрический разряд — смесь ужаса и предвкушения.

Обсидиан: Очень послушная девочка. У меня для тебя подарок, но есть проблема.

Мотылёк: Ого… Как приятно. Что вас смущает?

Сердце споткнулось и сделало пару гулких, тяжёлых ударов, разгоняя по венам горячую волну предвкушения. Подарок. Последний раз, когда он делал мне «подарок», всё обернулось целым приключением. Чёрное кружевное бельё. Я выбирала его сама в огромном торговом центре, но ощущала его взгляд спиной. Ну, почти.

Я стояла в примерочной, отправляя ему фотографии комплектов, и чувствовала себя шпионкой на задании. Он отвергал вариант за вариантом. «Слишком вульгарно». «Слишком просто». «Этот цвет тебе не пойдёт. И так до тех пор, пока я не нашла тот самый — тончайший, как паутина, с замысловатым узором, который казался одновременно и целомудренным, и порочным. Его ответ был коротким: «Да. Этот».