— В твоей работе снова появился хаос. А я требую абсолютного порядка. Ты помнишь.

Я замерла. Эти слова. Эта дихотомия. Это был язык Обсидиана. Его философия, его мировоззрение. Я слышала их в своих наушниках сотни раз. Услышать их от Глеба в контексте офисной рутины было как получить удар под дых. Я списала это на совпадение. В конце концов, многие начальники любят порядок и ненавидят хаос. Я заставила себя в это поверить.

Но потом начались техники.

У нас был аврал. Срывались сроки по важному тендеру. Телефон в приёмной разрывался, курьеры сменяли друг друга, а я тонула в потоке противоречивых данных от разных отделов. Я чувствовала, как подступает паника — та самая, липкая, парализующая, которую я так хорошо знала. Дыхание сбилось, пальцы похолодели. Я была на грани срыва.

Дверь его кабинета открылась. Он вышел, окинул взглядом мой стол, заваленный бумагами, и моё бледное лицо. Я сжалась, ожидая разноса.

— Верескова. Ко мне, — его голос был ровным, без тени раздражения.

Я вошла в его кабинет, готовая к худшему. Он закрыл дверь.

— Подойди к окну.

Я подчинилась.

— Смотри на шпиль той высотки, — приказал он, встав рядом. — Сделай глубокий вдох. На четыре счёта. Задержи дыхание. На восемь. Медленный выдох. На восемь. Сосредоточься на этой точке. Это твой якорь. Всё остальное — шум, который нужно устранить.

Я окаменела.

Это была она. Дословно. Та самая техника дыхания, которую дал мне Обсидиан, когда я писала ему о своей постоянной липкой тревоге. «Найди якорь», «устрани шум». Это были его слова, его методика. Моя тайная, личная техника выживания, которую он теперь излагал мне своим холодным, начальственным тоном.

Меня замутило. Голова закружилась. Дежавю было таким сильным, таким всепоглощающим, что реальность поплыла перед глазами.

— Вам плохо? — его голос вернул меня в реальность. В нём послышались обычные нотки Глеба.

— Нет… всё в порядке. Просто… устала, — пролепетала я.

Он кивнул, его лицо снова стало непроницаемым.

— Вернитесь на место. И приведите документы в порядок.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Это не могло быть совпадением. Не могло. Но что это тогда значило? Мой мозг отчаянно отказывался складывать эти детали в единую картину, потому что картина получалась чудовищной.

Финальным ударом стало задание.

— Верескова, — сказал он по внутренней связи днём позже. — У нас наметилась встреча с потенциальными партнёрами из «Апекса». Переговоры буду вести я, но мне нужна твоя помощь. В холле нашего бизнес-центра есть кофейня. Их коммерческий директор, Сомов, будет там через полчаса. Один. Твоя задача: сесть за соседний столик, заказать кофе и просто наблюдать.

Я напряглась, чувствуя, как по спине снова бежит знакомый холодок.

— Наблюдать за чем, Глеб Андреевич?

— За ним. Мне не нужны отчёты или цифры. Мне нужно твоё впечатление. Как он держится? Уверенно или нервно? Как разговаривает по телефону — как хозяин или как подчинённый? Как реагирует на официантку? Я хочу, чтобы ты описала мне его динамику власти.

Динамика власти. Задание, которое мне давал Обсидиан, чтобы я научилась чувствовать себя увереннее в толпе. «Наблюдай за людьми, анализируй их иерархию, их скрытые сигналы».

Я сидела в этой кофейне, глядя на седого, полного мужчину за соседним столиком, и чувствовала себя так, словно попала в дурной сон. Я выполняла приказ Глеба, но по методичке Обсидиана. Мои два мира, которые я так старательно держала порознь, начали прорастать друг в друга, как два кошмарных растения, сплетаясь в одно уродливое целое.

Вечером, лёжа в своей постели, я смотрела в темноту, и пазл, от которого я так отчаянно отворачивалась, начал складываться сам собой.

Голос. Слова. Техники. Задания.

«Хаос» и «порядок».

«Якорь» и «устранить шум».

«Динамика власти».

Это не было дежавю. Это была закономерность. Слишком много совпадений. Слишком много точных попаданий.

В голове зародилась мысль. Дикая. Невероятная. Невозможная. Мысль настолько чудовищная, что я тут же попыталась её прогнать.

Нет. Этого не может быть.

Потому что если это правда… Если Глеб и Обсидиан — один и тот же человек…

Это значит, что ничего настоящего не было. Ни моей трансформации, ни его заботы. Всё — от первого сообщения на форуме до его поцелуя в офисе — было частью одного большого, жестокого, просчитанного эксперимента. А я была лишь лабораторной мышью, бегущей по лабиринту, который он для меня построил.

Я закрыла лицо руками. Нет. Я не хотела в это верить. Я не могла. Моя любовь к Глебу, сложному, раненому, настоящему, была единственным, что у меня осталось. И если это тоже окажется частью его игры… я просто не выдержу.

Я просто устала. Я накручиваю себя. Я схожу с ума.

Я должна выбрать что-то одно. Либо Глеб, либо призрак Обсидиана. Они не могут существовать в моей голове одновременно. Я должна отпустить прошлое. Должна попрощаться с ним. Раз и навсегда.

Решение, принятое в темноте и отчаянии, к утру обрело твёрдость стали. Я больше не могла жить в этом раздвоенном мире, где каждое слово моего любимого человека могло оказаться цитатой из моего тайного прошлого. Я не могла постоянно вздрагивать от жуткого чувства дежавю, пытаясь отличить реальность от эха из зашифрованного чата. Это сводило меня с ума.

Я выбрала Глеба.

Я выбрала его сложного, колючего, настоящего. Того, кто заставлял меня есть и надевать шапку, пряча свою заботу за приказами. Того, чьи руки я чувствовала на своей коже, чьё дыхание слышала рядом в темноте. Я любила его. И эта любовь была единственной правдой, за которую я могла уцепиться.

Всё остальное — Обсидиан, Мотылёк, форум, задания — было прошлым. Это был этап. Важный, необходимый, но пройденный. Обсидиан был моим коконом. Он защитил меня, когда я была слабой, помог мне отрастить крылья. Но я больше не была гусеницей. Я стала бабочкой, пусть и с немного потрёпанными крыльями. И бабочки не живут в коконах. Они должны лететь.

И чтобы лететь дальше, я должна была закрыть эту дверь. Навсегда.

Я не могла просто перестать заходить на форум. Это было бы побегом. Неблагодарностью. Он, кем бы он ни был, изменил мою жизнь. Он научил меня не бояться. И самое меньшее, что я могла сделать, — это попрощаться. Поблагодарить его и честно сказать, что я ухожу. Что я выбрала другую жизнь. Реальную жизнь.

Это было страшнее, чем признаться ему в своём «предательстве» тогда, после первой ночи с Глебом. Тогда я была виноватой девочкой, ползущей к Хозяину за наказанием. Сейчас я должна была предстать перед ним как взрослая женщина, которая делает осознанный выбор. Которая уходит от него.

Весь день на работе я была как на иголках. Я смотрела на Глеба, на его сосредоточенный профиль за стеклом, и моё сердце сжималось от любви и страха. Я собиралась совершить поступок, который окончательно разделит мою жизнь на «до» и «после». Я собиралась сжечь мосты, ведущие в моё прошлое, чтобы без оглядки пойти в будущее с ним.

Вечером он не предложил подвезти меня и не позвал к себе. В его взгляде, когда я говорила «до свидания», было что-то новое — холодная, выжидающая настороженность. Словно он чувствовал перемену во мне.

Придя домой, я не стала откладывать. Я сделала себе чашку чая, села за свой старенький ноутбук и заставила себя глубоко дышать. «Найди якорь», — пронеслось в голове. Я посмотрела на чашку в своих руках. Она была тёплой, настоящей. Вот мой якорь. Реальность.

Я открыла браузер, прошла все этапы авторизации, и вот он — чёрный экран с зелёными строчками. Наш чат. Последнее его сообщение, требовавшее деталей моего падения, так и висело без ответа. А под ним — звенящая пустота нескольких недель.

Мои пальцы замерли над клавиатурой. Что ему написать? Как объяснить свой уход человеку, который считал тебя своей собственностью?

Я начала печатать.