Мой локоть «случайно» задел сахарницу. Лишь один белый кубик с тихим стуком упал на ковёр рядом с его креслом из чёрной кожи. Сердце замерло, а потом забилось с удвоенной силой. Я должна была наклониться.

Я опустилась на корточки, чувствуя, как юбка натягивается на бёдрах, как предательски ползёт вверх. Отсюда, снизу, мир выглядел иначе. Я видела идеальный блеск его ботинок, безупречную стрелку на брюках. Я была у его ног. Я подняла кубик сахара, и когда выпрямлялась, наши взгляды встретились.

Он не видел моего манёвра. Он не заметил ничего предосудительного. Но он видел меня. И этого было достаточно. Он медленно поднял голову, и его взгляд, холодный, как скальпель хирурга, впился в меня. Он не был злым или раздражённым. Он был чем-то хуже — клиническим. Он изучал меня, как учёный изучает необъяснимую аномалию. Он видел мои пылающие щёки. Видел, как тяжело вздымается моя грудь под тонкой тканью блузки, выдавая сбившееся дыхание. Видел, как дрогнули мои ресницы, когда я встретилась с ним взглядом.

— Верескова, у вас температура? — его голос был ровным, анализирующим, с едва заметной паузой перед последним словом. — Выглядите… нездоровой.

Паника обожгла внутренности. Он видит! Он видит, что со мной что-то не так. Он видит мой жар, моё сумасшествие, он сейчас разгадает меня, как дешёвый ребус, и вышвырнет вон. А следом за паникой, обгоняя её, хлынула волна дикого, острого восторга. Он заметил! Я пробила его ледяную стену безразличия. Он увидел не функцию, не мебель, а меня. Моё состояние. И эта маленькая, опасная победа была не для меня. Она была для Обсидиана.

— Всё в порядке, Глеб Андреевич, — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым и низким от пересохшего горла. Я чувствовала его взгляд ещё несколько секунд после того, как отвернулась и вышла. Он не просто отпустил меня. Он зарегистрировал аномалию и занёс её в свою внутреннюю картотеку.

После обеда ад вернулся. Голос по селектору, острый, как осколок льда, вызвал меня снова. Я вошла, уже зная, что сейчас будет буря.

— Верескова, я просил «Зенит» для звонка инвесторам. А это что? — он швырнул на стол принесённую мной папку с надписью «Горизонт». — У вас сегодня день рассеянности?

Эта фраза, брошенная как камень, ударила не в цель, а в самый центр моего внутреннего пожара, как капля бензина. И пламя взметнулось до небес.

Да. Чёрт возьми, да. Я была рассеяна. Я была невменяема. Я была на грани безумия с самого утра. С того момента, как холодный шёлк коснулся моей кожи. Я думала не о папках, а о том, как колючее кружево трётся о соски при каждом моём шаге. Я думала не о звонках инвесторам, а о раскалённой лавине, что собирается жар внизу живота. И виной тому был не он. Не Глеб Кремнёв.

Он даже не представлял, насколько был прав. И насколько ошибался в причинах. Его обвинение, которое должно было меня унизить, вызвало во мне приступ почти истерического, тёмного веселья. Под строгой тканью блузки кружево, казалось, плавилось, впиваясь в мою кожу, напоминая о настоящем хозяине моих мыслей.

Я сделала медленный вдох, чувствуя, как он наполняет лёгкие, как приподнимается грудь. И позволила себе то, чего не позволяла никогда. Я подняла на него глаза и посмотрела на него не как на начальника, а как на мужчину. На резкую линию его скул. На упрямо сжатые губы. На холодный огонь в серых глазах. Я больше не была испуганной девочкой. Я была женщиной с тайной. И эта тайна давала мне силу.

Мой голос, когда я ответила, был тихим, почти интимным. — Глеб Андреевич, пять минут назад вы просили именно «Горизонт». Уведомление о переносе обсуждения «Зенита» у вас на почте.

Тишина, которая наступила после моих слов, звенела. Я видела, как дёрнулся мускул на его щеке. Как его пальцы чуть сильнее сжали дорогую ручку. Он смотрел на меня, и во взгляде его серых, как штормовое море, глаз не было ничего, кроме холодного, анализирующего любопытства. Словно он пытался решить сложную задачу, в которой все известные переменные внезапно дали неверный результат.

Он молча, резким движением вырвал у меня из рук папку. Этот жест был грубым, почти оскорбительным. И от него по моей спине пробежали мурашки чистого, незамутнённого восторга.

Я ввалилась домой и рухнула на диван, даже не сняв туфли. Тело всё ещё гудело, как натянутая до предела струна, отголоски дневных баталий вибрировали в каждой клетке. Я чувствовала себя победительницей. Уставшей, вымотанной, но не сломленной. Я открыла ноутбук. Его свет был единственным, что нарушало уютный полумрак моей маленькой квартиры. Пальцы сами летели по клавиатуре, я не могла и не хотела их останавливать.

Мотылёк: Я носила Вашу метку весь день. Каждое мгновение я чувствовала её на себе. Я была на грани. Когда он смотрел на меня, обвиняя в рассеянности, я почти кончила, потому что знала — я рассеяна из-за Вас.

Я ждала похвалы. Ждала его одобрения, его «Хорошая девочка», которое стало для меня самым желанным наркотиком. Но получила ледяной душ.

Обсидиан: Ты была рассеяна. Это провал, Мотылёк. Твоя задача — безупречность во всём. Даже когда ты горишь изнутри. Ты позволила эмоциям взять верх. Ты будешь наказана.

Эйфория мгновенно испарилась, словно её и не было. Меня накрыло ледяной волной. Провал. Я провалилась. Внутри всё сжалось от стыда, обиды, но главное — от страха. От страха его разочаровать.

Мотылёк: Простите. Я приму любое наказание.

Пауза, растянувшаяся в пытку. Каждая секунда молчания в чате отдавалась ударом сердца. А затем пришёл его приказ. Продуманный, жестокий и заставивший меня затаить дыхание.

Обсидиан: Сейчас ты снимешь свою офисную одежду. Но не всю. Ты останешься в туфлях и в том, что я выбрал для тебя. А затем наденешь чёрную шёлковую повязку на глаза. Ты ничего не должна видеть. Ты встанешь на колени посреди комнаты. И будешь ждать моих дальнейших инструкций ровно пятнадцать минут. В полной тишине и темноте. Если снимешь повязку раньше — я исчезну навсегда. Доложи об исполнении первого этапа.

Я разделалась. Дрожащими руками скинула блузку, юбку. Осталась в туфлях на шпильке и чёрном кружеве, которое теперь казалось частью моей кожи.

Мотылёк: Я готова.

Я завязала на глазах полоску шёлка. Мир утонул в мягкой, бархатной темноте. Наощупь, спотыкаясь о ножку стула, я добралась до середины комнаты и опустилась на колени. Прохладный ламинат обжёг кожу.

И тишина обрушилась на меня. Не просто отсутствие звука, а плотная, тяжёлая субстанция. Мои чувства, лишённые зрения, обострились до предела. Я слышала гул холодильника на кухне. Тиканье часов на стене, отбивающее секунды, как метроном пытки. Мой собственный пульс стучал в ушах так громко, что казалось, его можно услышать в соседней квартире.

И мой разум начал играть со мной.

Вот скрипнула половица в коридоре — это я пошевелилась или?.. За окном проехала машина, её фары на мгновение прошили шторы, создав на моей повязке призрачную вспышку света. А что, если это он?..

Мысли становились липкими, навязчивыми. Он далеко, за сотни километров. Или на соседней улице. Я ничего не знала о нём, и это незнание превращалось в чистое полотно, на котором мой страх и моё желание рисовали самые безумные картины.

На пике напряжения, когда я уже почти не дышала, а всё тело превратилось в один натянутый нерв, я услышала это. Отчётливо. Тихий щелчок замка. И низкий, протяжный скрип входной двери.

Животный ужас парализовал меня. По спине пробежал ледяной холодок. Я вся сжалась, ожидая шагов, прикосновения, шёпота у самого уха. Он здесь. Он вошёл. Немыслимо. Невозможно. Но я слышала.

Ничего.

Ни шагов. Ни дыхания. Только тишина, которая стала другой. Теперь в ней было ожидание.

Прошла минута. Две. Я поняла, что это была галлюцинация. Пик моего воспалённого воображения, доведённого до предела. Он не всемогущий дух, а я не героиня триллера. Я просто девушка, которая слишком сильно заигралась. И от этого осознания стало одновременно и легче, и немного… пусто. Магия развеялась. В глубине души, где-то за пределами здравого смысла, я испытала укол разочарования. Я хотела, чтобы это было правдой. Я хотела, чтобы он был здесь.