В этот момент на диване завибрировал телефон. Звук заставил меня подпрыгнуть. Наказание окончено. Дрожащими, непослушными руками я сорвала с глаз повязку.

Комната была пуста и тиха. Обычная комната в обычной квартире. Никаких призраков. Я жадно схватила телефон, щурясь от яркого света экрана.

Обсидиан: Надеюсь, это научит тебя контролировать себя. А теперь я хочу получить то, что принадлежит мне. Твой оргазм.

Я смотрела на сообщение, затем на полоску чёрного шёлка в своих руках. Ужас прошёл. Иллюзия развеялась. Но желание, подогретое пятнадцатью минутами изощрённой пытки, никуда не делось. Оно стало только острее, злее, голоднее.

На моих губах появилась медленная улыбка. Ночь только начиналась.

Обсидиан: «Надеюсь, это научит тебя контролировать себя. А теперь я хочу получить то, что принадлежит мне. Твой оргазм. Через минуту я позвоню. Ответь. Не говори громче шёпота».

Сердце рухнуло в пятки и тут же взлетело обратно, забившись где-то в горле. Звонок. Его голос. Ровно через минуту на экране высветилось «Неизвестный номер». Я судорожно сглотнула и приняла вызов, поднося холодный телефон к уху.

Тишина.

А потом я его услышала.

Это был не голос. Это был шёпот. Низкий, с лёгкой хрипотцой, он не шёл из динамика — он, казалось, рождался прямо у меня в голове, вибрируя где-то за барабанной перепонкой. Анонимный. Первобытный. Лишённый всех знакомых черт, но до предела заряженный властью.

— Ты на коленях, Мотылёк? — прошептал он.

— Да, — выдохнула я, и мой собственный шёпот показался мне писком.

— Хорошо. — Пауза. Я слышала его медленное, ровное дыхание. — Ты наказана, но ты была храброй. Теперь твоя награда. Положи телефон на пол. Включи громкую связь. Я хочу, чтобы обе твои руки были свободны.

Я подчинилась. Теперь его шёпот заполнил комнату, окутывая меня со всех сторон.

— Поставь колени шире, — приказал он. — Я хочу, чтобы ты была полностью открыта для меня. Левую руку положи себе на грудь. А правой дотронься до себя.

Я послушно расставила колени, чувствуя себя ещё более уязвимой. Холодная ладонь легла на ключицу, а пальцы правой руки, дрожа, опустились вниз.

— Не спеши. Одним пальцем. Просто проведи по краю кружева. Расскажи мне, что ты чувствуешь.

— Оно… оно всё мокрое, — прошептала я, и мои пальцы, дрожа, легли на лоно. — Шёлк прилип к коже. Я чувствую, как бьётся пульс прямо под пальцем.

— Грязная девочка. Ты течёшь по моему приказу, — его шёпот стал жёстче. — Ты моя маленькая шлюшка, которая ждала хозяина на коленях. Скажи это.

Щёки вспыхнули. Это было унизительно. И это было именно то, чего я хотела.

— Я… ваша маленькая шлюшка, — пролепетала я, чувствуя, как внутри всё плавится от стыда и восторга.

— Громче. Я хочу слышать послушание в твоём голосе.

— Я ваша шлюшка! — мой шёпот сорвался, став почти шипением.

— Так-то лучше. Теперь твоя левая рука. Сожми свой сосок. Сильно. Я сейчас не могу этого видеть, но я знаю, что он твёрдый. Я прав?

— Да… — простонала я, когда пальцы сжали затвердевшую горошину, посылая разряд тока прямо вниз живота. — Он очень твёрдый. Болит…

— Мне нравится, когда ты терпишь ради меня. А теперь я хочу, чтобы ты попробовала себя на вкус.

Я замерла.

— Что?..

— Ты слышала меня. Палец, которым ты себя трогала. Поднеси его к губам. Я хочу знать, какая ты на вкус. Не заставляй меня повторять, Мотылёк.

Это было за гранью. Мозг кричал «нет», но тело уже подчинялось. Я медленно, как во сне, поднесла влажный палец к губам и коснулась его языком. Солёный, мускусный, мой собственный вкус.

— Опиши, — потребовал его шёпот.

— Я… я не знаю… Вкус… терпкий. Сладковатый. Мне стыдно.

— Стыд тебе к лицу, — его тон был довольным. — Ты моя послушная сука и очень хорошая девочка. Мне нравится, когда ты делаешь всё, что я прикажу. Я очень тобой доволен. Ты ведь знаешь это?

— Да… Хозяин…

— Вот так. А теперь я хочу, чтобы ты сошла с ума. Два пальца. Войди в себя. Медленно. Расскажи, как я вхожу в тебя.

Я подчинилась, проникая в своё собственное тело под его команды.

— Вы… внутри. Мне тесно и влажно. Я чувствую, как стенки сжимаются вокруг ваших пальцев. Боже…

— Двигайся, — приказал он. — Быстрее. Покажи, как сильно ты меня хочешь. Я хочу слышать твои стоны. Я хочу слышать, как хлюпает в твоей дырочке. Давай, Мотылёк, не разочаровывай меня.

Я потеряла связь с реальностью. Был только его голос, его шёпот, его приказы и огонь, пожирающий меня изнутри. Мои тихие стоны становились всё громче, тело выгибалось дугой, я была так близко, на самой грани…

— Стоп, — приказал он резко. — Замри. Не смей.

Я замерла, судорожно дыша. Тело билось в агонии, требуя разрядки. Это была сладкая, невыносимая пытка.

— Пожалуйста… — взмолилась я шёпотом. — Я больше не могу, пожалуйста, я сойду с ума…

— Ты кончишь, только когда я позволю. Чей это оргазм, Мотылёк? Отвечай!

— Ваш… — выдохнула я, почти плача. — Он ваш… Полностью ваш…

Он молчал несколько секунд, которые показались вечностью. А потом его шёпот обрушился на меня, как приговор и как спасение.

— Кончай. Сейчас же. Кричи для меня.

Мой крик утонул в ковре, тело забилось в судорогах мощной, почти болезненной разрядки, которая вытрясла из меня душу. Когда всё закончилось, я просто лежала на полу, обессиленная и опустошённая, не в силах пошевелиться.

Его шёпот после моего крика на мгновение стал прерывистым, почти сбитым. Словно он тоже поймал отголосок моей волны. Секундная пауза, за которую он вернул себе контроль, и затем ровное, почти отеческое:

— Хорошая девочка. Отдыхай, — прошептал он.

И в трубке раздались короткие гудки.

Я лежала, обессиленная, в оглушительной тишине пустой квартиры. Контраст между запредельной близостью его шёпота у самого уха и этой звенящей пустотой был почти физически ощутим. И в этой тишине, наступившей после шторма, я впервые задала себе вопрос: «Почему? Почему его власть кажется мне заботой? Почему его контроль — это единственная настоящая свобода, которую я когда-либо знала?»

Я встала, чтобы выпить воды. Ноги были ватными. Мой взгляд упал на единственную фотографию в рамке на книжной полке. Улыбающаяся выпускница в нелепой шапочке с кисточкой, а рядом — сияющие от гордости родители.

И нахлынули воспоминания.

Клетка, построенная из самой чистой, самой удушающей любви. Мой отец, полковник в отставке, человек-устав. Он никогда не повышал на меня голос. Зачем? Его разочарованное молчание было страшнее любой критики. Когда я приносила четвёрку вместо пятёрки, он просто долго смотрел на меня, потом на дневник, и тихо говорил: «Я думал, ты способна на большее, Таисия». И это «Таисия», официальное и холодное, вместо привычного «Таси», било хлеще пощёчины.

А ещё моя мама, для которой весь мир был зрительным залом, а наша семья — идеальной постановкой. Её главным мерилом успеха был не мой внутренний комфорт, а вопрос: «А что скажут люди?». Этот вопрос решал всё: какую юбку мне носить («не слишком коротко, что подумает тётя Валя?»), с кем дружить («у этой девочки неблагополучная семья, зачем тебе такие связи?»), куда поступать. Их любовь была как банковский кредит с огромными процентами: «Мы любим тебя, мы всё для тебя делаем, но ты должна соответствовать, ты должна оправдать».

Пятёрки в школе, музыкалка по классу фортепиано до кровавых мозолей, престижный экономический вуз, который они выбрали за меня. Каждое моё робкое «хочу» — хочу пойти на танцы, а не на сольфеджио; хочу поехать с классом в поход, а не на олимпиаду по математике — тонуло в их мягком, но непреклонном «Тасенька, так будет лучше. Пойми, мы тебе только добра желаем». Я жила в вечном, липком страхе не оправдать, разочаровать, сделать неверный шаг и увидеть на лице отца холодное безразличие, а в глазах матери — панический ужас. Моя жизнь была идеально спланированным бизнес-проектом под названием «Наша дочь», в котором я была лишь исполнителем.