И тут его внимание вырвал из размышлений голос Семёнова, их вечно брюзжащего финансового директора. Старый гиен учуял кровь и вцепился в ошибку в справке, подготовленной его ассистенткой.

— Глеб Андреевич, я не понимаю, как ваш ассистент мог допустить такой просчёт! Это говорит о полной некомпетентности. Из-за этого мы получили неверные прогнозы!

Глеб поднял голову и посмотрел на Верескову. Она сжалась, вжала голову в плечи, её лицо было белее бумаги. Она выглядела так, словно вот-вот потеряет сознание. Странно, — отметил он про себя. За последний день она вообще вела себя крайне странно: вздрагивала без причины, краснела, когда он к ней обращался, роняла документы. Он списал это на очередной приступ её патологической неуверенности в себе. Справа от неё сидела Алиса Белозёрова, закатившая глаза от раздражения.

Но сейчас, видя Верескову в таком состоянии, он почувствовал не раздражение, а укол чего-то иного. Незнакомого. Желания вмешаться. Эта девушка, его ассистентка, была ходячей проблемой — зажатая, пугливая, неэффективная. Но под всей этой неуклюжестью он начал замечать отчаянное старание. И сейчас, глядя, как Семёнов, упиваясь своей мелкой властью, готов её растерзать, Глеб ощутил внезапный, иррациональный защитный импульс.

Конечно, был и прагматичный мотив. Семёнов атаковал не просто ассистентку. Он атаковал его, Глеба, через неё. Позволить ему устроить публичную порку — значило проявить слабость. А слабость — это то, чего Глеб не прощал. Его сотрудники, какими бы они ни были, — это его территория.

Он позволил Семёнову выговориться, создавая напряжённую паузу. А потом спокойно посмотрел ему в глаза.

— Справку перед отправкой утверждал я, — его голос прозвучал ровно и холодно, отсекая любые дальнейшие прения. — Если есть вопросы по цифрам — они ко мне. Ответственность на мне. Продолжим.

Он закрыл тему. Семёнов захлопнул рот, недовольно сверкнув очками. Глеб бросил короткий взгляд на Верескову. Она медленно выпрямилась, и в её глазах, устремлённых на него, плескалось такое чистое, незамутнённое изумление, что он даже почувствовал себя неловко. Словно он не просто пресёк офисную склоку, а совершил нечто из ряда вон выходящее.

Для всех в этой комнате это был простой деловой ход. Но для него самого — нет. Он сам не до конца понимал, почему это сделал. Почему вид её испуганного лица вызвал в нём желание не присоединиться к атаке, а выстроить щит.

Он сидел во главе стола, внешне — само спокойствие, а внутри него разворачивалась странная драма. Ночью он, как Обсидиан, жестоко наказывал одну женщину за её чувства к другому. А днём он, как Глеб Кремнёв, неожиданно для самого себя защищал другую женщину, чья уязвимость вдруг стала вызывать в нём не презрение, а смутное беспокойство.

Он ещё не догадывался, что его мир раскололся надвое. И что две эти женщины, одна из которых была его тайной страстью, а другая — его странной проблемой, на самом деле были одним и тем же человеком. И его противоречивые чувства к ним уже начинали сплетаться в тугой узел, который однажды затянется на его собственной шее.

Я обожала это предновогоднее время. Напряжение последнего квартала наконец спало, отчёты были сданы, и в воздухе офиса вместо запаха стресса и кофе витал едва уловимый аромат мандаринов и хвои. Корпоратив был кульминацией этого облегчения. Впервые за несколько месяцев я чувствовала себя не винтиком в огромной машине, а просто Тасей.

Я позволила себе немного смелости: надела тёмно-синее платье, которое давно висело в шкафу, и даже распустила волосы. Бокал шампанского приятно ударил в голову, смыв остатки страха и скованности. Мир вокруг казался ярче, музыка — громче, а лица коллег — дружелюбнее. Я болтала с девочками из бухгалтерии, к которым меня привела Алиса, и впервые за долгое время чувствовала себя… почти нормально. Почти своей.

Когда по кругу стали передавать тост, я сначала запаниковала. Что я могу сказать? Но потом, слушая тёплые слова коллег, я почувствовала прилив какой-то светлой благодарности. Этот год, каким бы тяжёлым он ни был, перевернул мою жизнь. Он подарил мне двух мужчин, двух учителей. Глеба, который своей жёсткостью заставлял меня становиться сильнее и который — я это видела! — мог быть другим, мог защитить. И Обсидиана, моего тайного наставника, который учил меня не бояться своих желаний и доверять.

Когда микрофон оказался у меня в руках, ноги стали ватными, но в голове было на удивление ясно. Шампанское развязало мне язык. Я хотела сказать что-то настоящее, а не просто «спасибо за всё».

— Я... я хочу поблагодарить этот год, — начала я, и собственный голос показался мне чужим и слишком громким. — Он был непростым, но многому меня научил. Он научил меня тому, что иногда нужно просто... довериться. Перестать пытаться всё контролировать и просто принять... — я на секунду запнулась, вспоминая его фразу, ставшую для меня мантрой, —...принять выбор Повелителя. И следовать ему.

Я закончила на выдохе, сердце колотилось где-то в горле. Вокруг вежливо захлопали. Я быстро отдала микрофон и сделала большой глоток шампанского, чувствуя, как краснеют щёки. Наверное, это прозвучало странно. Но это была моя правда. Мой маленький секрет, которым я поделилась со всеми, зная, что никто, кроме меня, не поймёт его истинного смысла. Я украдкой взглянула на Глеба, стоявшего у колонны. Он смотрел прямо на меня. Его лицо было непроницаемым, но во взгляде… во взгляде было что-то новое, чего я никогда раньше не видела. Что-то острое, внимательное и пугающее. Я быстро отвела взгляд, решив, что мне просто показалось из-за волнения и выпитого.

Глеб ненавидел корпоративы.

Для него это была квинтэссенция фальши. Социальный маскарад, где люди, которые в рабочее время точили друг на друга зубы, вынуждены были улыбаться, пить дешёвое шампанское и говорить бессмысленные комплименты. Это было шумное, бестолковое сборище, которое он, как глава КремнёвГрупп, обязан был посетить. Надеть маску благосклонного руководителя, произнести дежурный тост и вытерпеть как минимум час этого балагана.

Он стоял у колонны с бокалом минеральной воды, мыслями находясь далеко отсюда. Он думал о Мотыльке. О той анонимной, податливой и умной девушке из сети, которая стала его единственной отдушиной. Она была его проектом, его творением. Он чувствовал к ней смесь из властного покровительства, интеллектуального интереса и тёмного, собственнического желания. Она была идеальным материалом — чистым, без примесей реального мира.

И была Верескова. Его ассистентка. К ней он испытывал совершенно иной набор эмоций: в основном раздражение из-за её вечной робости, смешанное с недавним, смутным беспокойством и иррациональным желанием защитить. Она была проблемой реального мира, которую он пытался решить с помощью инструкций и приказов. Две совершенно разные женщины, занимавшие две совершенно разные ниши в его упорядоченной жизни.

И тут он её увидел. Верескову.

Она стояла в стороне, в компании двух девушек из бухгалтерии и кого-то из отдела по продажам. Глеб впервые видел её не в сером офисном костюме, а в платье. Тёмно-синее, простое, но оно подчёркивало хрупкость её фигуры, открывало тонкие ключицы и руки. Волосы, обычно стянутые в строгий пучок, были распущены и мягкими волнами лежали на плечах. Без своей офисной «брони» она выглядела… другой. Младше, уязвимее и, как ему пришлось с неохотой признать, на удивление привлекательной. Глеб впервые «официально» для себя отметил её как женщину, а не как функцию, и это открытие оставило странное, тревожное послевкусие.

Вечер катился по стандартному, до тошноты предсказуемому сценарию, пока кто-то из особо активных менеджеров не предложил «тосты от каждого». Очередь медленно двигалась по кругу, наполняя воздух банальностями о «дружном коллективе» и «новых горизонтах». Глеб с отстранённым, почти антропологическим любопытством ждал, что же скажет она. Верескова. Что может выдавить из себя этот комок нервов?