А потом на мой счёт капнула сумма, в три раза превышающая стоимость белья. Я смутилась, робко сфотографировала ему ценник, будто оправдываясь. Но он ответил холодно, отрезвляюще:

«Купи что-то на свой вкус. Для себя. Порадуй свою маленькую внутреннюю сучку».

От этих слов у меня тогда перехватило дыхание. И я порадовала — купила духи, о которых давно мечтала, и чувствовала себя самой большой грешницей на свете.

Обсидиан: Боюсь, для доставки необходим адрес. Знаю, ты не захочешь говорить, где живёшь, но мне нужен хотя бы город и любое место, где тебе будет комфортно забрать его.

Я даже на секунду не задумалась о том, чтобы отказаться, проигнорировать его дар. Анонимность? Да. Но его желание было важнее. Я быстро прикинула карту в голове и спокойно напечатала адрес на пару кварталов южнее моего дома. Безопасное расстояние.

Наступило молчание. Несколько минут, растянувшихся в вечность, пока я смотрела на мигающий курсор и буквально сгорала от любопытства. А потом пришёл короткий ответ:

Обсидиан: Завтра в восемь курьер будет на месте.

И сразу следом, как выстрел в тишине:

Обсидиан: Неожиданно, что мы ближе друг к другу, чем я думал.

И его статус сменился на «оффлайн».

Я резко вдохнула, будто меня окатили ледяной водой. Он тут. В этом же городе. Не в абстрактной Москве, не где-то в пригороде. Близко. Настолько, чтобы его курьер мог быть здесь завтра. Господи. Мы могли пересекаться. Ездить в одном вагоне метро, стоять в одной очереди за кофе. Эта мысль была обжигающей, пьянящей и пугающей одновременно.

Я откинулась на подушки, глядя, как по тёмному стеклу стекают струйки дождя. Мир снова раскололся надвое: враждебный, холодный день и принимающая, тёплая ночь. Как же я ненавидела себя за то, что по-настоящему жила только ночью.

«Он где-то совсем недалеко… Если бы Обсидиан был рядом, на расстоянии вытянутой руки…» — пронеслась сладкая, запретная мысль. Я почти ощутила на коже фантомное тепло его присутствия, представила его тёмный силуэт на фоне ночного окна.

И тут же меня накрыло ледяной волной ужаса.

«Если бы он увидел меня в офисе…»

Он бы увидел не Мотылька, летящего на пламя, а забитую офисную мышь. Увидел бы, как я мямлю, как лебежу перед Глебом, как позволяю себя обесценивать. И отвернулся бы с тем же холодным презрением. Он бы тоже решил, что функция дала сбой.

За окном завыл ветер, и в его стоне мне послышался приговор. Это была не просто предгрозовая тишина. Это была тишина перед моим собственным взрывом. Ощущение, что так больше нельзя, затвердело внутри, превратилось из вязкого болота в острый, холодный кристалл.

Что-то должно было сломаться. Завтра.

Клавиатура под его пальцами была бесшумной. Глеб ненавидел лишние звуки — скрип стула, громкий стук клавиш, чужой кашель. Его мир был упорядочен и стерилен, как операционная. Квартира-студия с панорамными окнами на двадцать седьмом этаже была продолжением его офиса — холодный минимализм, тёмное дерево, стекло и сталь. Ни одной лишней, тёплой, человеческой детали.

На экране ноутбука светилось окно чата. Его личная лаборатория. Его игра. Он только что отдал приказ — простое, но ключевое действие, призванное сломать её рефлекс подчинения. Он почти физически ощущал её страх и трепет по ту сторону экрана.

«Я вас поняла, Хозяин. Я сделаю».

Уголок его губ едва заметно дёрнулся. Очень послушная девочка. Инструмент отзывался на настройку. Он решил закрепить эффект, переключить регистр с приказа на поощрение. Это всегда работало безотказно: цикл «напряжение-разрядка-награда» создавал самую прочную зависимость.

«У меня для тебя подарок, но есть проблема».

Это был экспромт. Идеальный ход. Подарок — это не только награда, но и новый рычаг, новый тест на доверие. Границы. Он любил нащупывать чужие границы, а затем методично их разрушать.

Её ответ был предсказуемо взволнованным. Он представил, как она сейчас сидит, вцепившись в ноутбук, и её сердце колотится. Этот образ доставлял ему холодное, почти эстетическое удовольствие.

«Боюсь, для доставки необходим адрес…»

Он сформулировал запрос максимально аккуратно, давая ей иллюзию выбора. Он ждал долгой переписки, уговоров, её попыток сохранить анонимность. Но она сдалась поразительно быстро. На экране появилась строка с названием улицы и номером дома.

Механически, не вкладывая в действие никакого особого смысла, Глеб скопировал адрес и вставил его в поисковую строку на карте, открытой в соседней вкладке. Просто чтобы проверить, что место существует, что это не случайный набор символов. Его палец завис над клавишей Enter.

Нажал.

Карта мира стремительно приблизилась, превращаясь из лоскутного одеяла стран в сетку регионов, а затем — в знакомые очертания области. Что-то внутри него — холодный, идеально откалиброванный механизм — на миг замерло. Изображение сфокусировалось на паутине улиц. Его улиц.

Это был не просто тот же город. Пункт выдачи, который она указала, находился в пятнадцати минутах езды от его офиса. В двадцати — от его дома.

Глеб откинулся в кресле. Тишина квартиры вдруг стала оглушающей. Он смотрел на карту, на маленькую красную метку, пульсирующую в сером спальном районе, и чувствовал, как в его безупречно выстроенном мире что-то сдвинулось. Как в идеально собранных часах появилась лишняя, непредусмотренная деталь.

Мотылёк. Его цифровой фантом. Его послушная девочка, сотканная из букв на чёрном экране, вдруг обрела географические координаты. Она была не где-то там, в безликой виртуальности, а здесь. Дышала тем же загазованным воздухом. Ходила по тем же тротуарам, покрытым ледяной коркой.

Раздражение. Это было первое, что он почувствовал. Осложнение. Нарушение чистоты эксперимента. Она была слишком близко. Это повышало риски.

А следом пришло другое. Более тёмное, хищное. Азарт.

Он медленно, продумывая каждое слово, напечатал ответ.

«Завтра в восемь курьер будет на месте».

И добавил, не в силах удержаться от того, чтобы дёрнуть за новую, только что обнаруженную ниточку:

«Неожиданно, что мы ближе друг к другу, чем я думал».

Он нажал «Отправить» и закрыл чат, не дожидаясь её реакции. Встал и подошёл к панорамному окну. Внизу, до самого горизонта, раскинулся город — россыпь миллионов огней, каждый из которых был чьей-то жизнью. Ещё пять минут назад это был просто пейзаж. Фон. Теперь же он смотрел на него иначе.

Где-то там, в одном из этих светящихся окон, сидела она. Его ассистентка Таисия, которую он сегодня методично «разбирал» за неэффективность. И его Мотылёк, которая ждала приказа. Две части одного целого. И это целое находилось в пределах его досягаемости.

Игра вышла за пределы экрана. И от этого стала в тысячу раз интереснее.

Приказ Обсидиана горел у меня под кожей, как вшитый чип. «Не извиняйся. Задай вопрос». Два простых действия, которые для меня были сродни прыжку в пропасть. Весь день воздух в офисе звенел от невысказанного напряжения, я ждала неизбежного столкновения, как ждут удара молнии в застывшей перед грозой тишине.

Оно случилось почти в семь вечера, когда опенспейс опустел и превратился в царство теней и гудящих кулеров.

— Верескова, зайдите, — голос Глеба, голос-скальпель, разрезал тишину его стеклянного кабинета.

Я вошла. Планшет с презентацией в моих руках казался холодным и скользким. Он молча указал на экран своего компьютера, подсвечивающий его лицо мертвенным светом.

— Третий слайд. Диаграмма неинформативна. Выводы из неё сделать невозможно.

Вот оно. Сердце ухнуло в пустоту живота, а на язык уже просилось привычное, рабское: «Простите, я сейчас…». Я сглотнула, вцепившись пальцами в пластик планшета так, что костяшки побелели. Приказ. В голове, как удар колокола, прозвучал его голос.

— Глеб Андреевич, — мой собственный голос прозвучал удивительно ровно, будто не мой, — какой именно аспект визуализации вы считаете неудачным? Цветовую схему или расположение блоков?