Он медленно сел, стараясь не разбудить её. Нужно было восстановить контроль. Вернуть всё в привычное русло. Она проснётся, он вызовет ей такси, и на работе они сделают вид, что ничего не было. Это просто физиология. Сброс напряжения. Он найдёт способ всё объяснить, вернуть её в рамки ассистентки. Он — Обсидиан. Он умеет управлять.

Его взгляд скользнул по белоснежной простыне из египетского хлопка. И замер.

Там, на безупречной белизне его упорядоченного мира, было пятно. Небольшое, но неоспоримое. Тёмно-красное, уже почти высохшее.

Кровь.

Мир Глеба Кремнёва, построенный на жёстких правилах, расчёте и дистанции, рухнул в одно мгновение.

Мир Обсидиана был лабораторией. Безопасной средой, где он, как учёный, мог исследовать чужие души, не рискуя своей. Он был Наставником. Он направлял, оттачивал, но никогда не ломал и, что самое главное, никогда не оставлял необратимых следов. Его правила были священны, потому что они защищали его. Защищали от хаоса реальных отношений, от непредсказуемости чужих эмоций, от повторения той боли, что однажды уже чуть не уничтожила его.

Но это… это было не в лаборатории. Это было в его спальне. И след был самым что ни на есть необратимым.

Она была девственницей.

Эта мысль ударила его с силой физического удара. Не просто неопытная. Не просто «чистый источник» в сети. Она была нетронутой. И он, в порыве слепой, животной страсти, стал первым.

Весь его эксперимент, вся его сложная, многоуровневая игра, в которой он так упивался своим всеведением и контролем, обернулась фарсом. Он не был отстранённым наблюдателем. Он стал участником. Более того, он стал ключевой, поворотной фигурой в её жизни. Он не просто переспал со своей ассистенткой. Он взял то, что никто до него не брал.

Это был тотальный, сокрушительный провал. Потеря контроля в самом её ультимативном проявлении. Он больше не был Наставником, ведущим её по безопасному пути самопознания. Он стал банальным совратителем. Человеком, который воспользовался её уязвимостью, её зарождающейся влюблённостью, которую он сам же и культивировал.

Его старая травма, дремавший в глубине сознания дракон, подняла голову. Вот оно. То самое чувство. Ощущение, что события вышли из-под контроля и несут тебя к неизбежной катастрофе. Так начиналось предательство в прошлом — с момента слабости, с трещины в броне, куда просочились чужие эмоции. И он знал, чем это заканчивается. Ожиданиями. Требованиями. Привязанностью. А затем — неизбежной болью.

Тася зашевелилась во сне, что-то неразборчиво пробормотала и перевернулась на другой бок.

Защитные механизмы Глеба сработали с оглушительной силой. Тепло, которое он на миг ощутил, исчезло, сменившись арктическим холодом. Паника. Нужно было немедленно возвести стены. Высокие, толстые, неприступные.

Он встал, нашёл на полу свои брюки, надел их. Его движения стали резкими, механическими. Когда она открыла глаза, он уже стоял у окна спиной к ней, застёгивая свежую рубашку.

— Доброе утро, — её голос прозвучал тихо и немного сонно. В нём слышались нотки смущения и робкой надежды.

Он не обернулся.

— Одевайся, — его голос был ровным и безжизненным. Голос Глеба Кремнёва в его худший день. — Я вызову тебе такси.

Она замолчала. Он слышал, как она села на кровати, как зашуршала ткань, когда она начала искать свою одежду. Тишина в комнате стала тяжёлой, удушающей.

Он не мог на неё смотреть. Видеть её сейчас означало бы увидеть в её глазах отражение своей ошибки, своей слабости. Этого он допустить не мог. Он должен был стать для неё снова холодным, недостижимым, чужим. Это было единственным способом защитить себя. И, как он жестоко убеждал себя, её тоже.

Когда он наконец обернулся, она уже стояла одетая, прижимая к груди сумочку. Её лицо было бледным, а в огромных, растерянных глазах стояли слёзы. Робкая утренняя улыбка сменилась выражением боли и непонимания.

Она, конечно, всё поняла не так. Она видела в его холодности отвращение, сожаление о случившемся. Она думала, что он считает её ошибкой, грязным пятном на своей репутации. И эта мысль давала ей простое, хоть и мучительное, объяснение. Она изменила Обсидиану. Она совершила проступок, и теперь её настигло наказание в лице этого холодного, отстранившегося мужчины. Её собственная, сокрушительная волна вины перед своим онлайн-Наставником накрыла её, смешиваясь с обидой и стыдом.

— Я… я пойду, — прошептала она, не глядя на него.

— Такси ждёт внизу, — отчеканил он, глядя на точку на стене за её плечом.

Она выскользнула за дверь, не сказав больше ни слова. Замок тихо щёлкнул.

Глеб остался один в своей идеальной, залитой холодным светом квартире. Тишина давила на уши. Он медленно подошёл к кровати. Его взгляд снова упал на простыню. На это маленькое тёмное пятно. Доказательство. Улика его провала. Символ хаоса, который он сам впустил в свою крепость.

Иллюзия контроля была разрушена. Он оказался в ловушке. В самой страшной из всех возможных ловушек — в реальности.

Я проснулась от холода.

Это было первое, что я осознала. Холод простыней на том месте, где ещё совсем недавно было тёплое, сильное тело. Я открыла глаза, и сердце на миг испуганно замерло. Я была одна в огромной кровати.

Воспоминания о ночи были яркими, обжигающими, прекрасными. Но сейчас, в стерильной тишине этой чужой спальни, залитой безжалостным серым светом, они казались кадрами из нереального фильма.

Я села, прижимая к груди шёлковую простыню. Комната была пуста. Лишь на полу валялась моя скомканная одежда и его — тёмные брюки, брошенный ремень. Я увидела его.

Он стоял у панорамного окна спиной ко мне, уже одетый в свежую белую рубашку и брюки. Идеально прямой, неподвижный, как статуя. Он просто смотрел на безжизненный утренний город. Сама его поза кричала об отчуждении. Это был не тот мужчина, который прошлой ночью с рычанием срывал с меня одежду. Это был Глеб Андреевич Кремнёв, вернувшийся в свою ледяную броню.

Тревога, липкая и неприятная, сдавила горло.

— Доброе утро? — мой голос прозвучал тихо, как писк.

Он не вздрогнул. Он даже не повернул головы, но я знала, что он услышал.

— Одевайся, — его голос был ровным и безжизненным. Голос Глеба Кремнёва в его худший день. Голос, которым он отчитывал подчинённых за проваленные дедлайны. — Я вызову тебе такси.

Слово ударило меня как пощёчина. Не «доброе утро», не «как ты?». Просто приказ. Холодный, отстранённый, брошенный в пустоту. Мужчины, с которым я провела ночь, в этой комнате больше не было.

Что я сделала не так? Может, я была неуклюжей? Слишком неопытной? Может, то, что для меня было откровением, для него оказалось лишь досадной ошибкой, минутным срывом, о котором он теперь смертельно жалеет?

Стыд накрыл меня горячей, удушающей волной. Я была ошибкой. Пятном на его идеальной репутации. Глупой ассистенткой, которая позволила себе слишком много.

И тогда меня накрыло с новой, ещё более сокрушительной силой.

Обсидиан.

Я изменила ему. Предала его. Я, его Мотылёк, его проект, его «чистый источник», провела ночь с другим мужчиной. Я отдала своё тело, свои эмоции, свой первый раз — всё то, что должно было принадлежать только ему, — своему начальнику-тирану. Я осквернила себя, нашу связь, его доверие.

Вот оно что. Это было наказание. Вселенная наказывала меня за предательство. Холод Глеба был лишь отражением моего собственного греха, моей грязи. Я не заслуживала нежности этим утром. Я заслуживала только это — ледяное презрение и отторжение.

Слёзы обожгли глаза. Я сползла с кровати, лихорадочно ища на полу свою одежду. Мои руки дрожали так, что я едва могла застегнуть пуговицы на блузке. Каждая секунда, проведённая в этой стерильной, чужой квартире, была пыткой. Я чувствовала себя грязной, использованной и виноватой. Виноватой перед ними обоими.

Когда я наконец оделась и подобрала свою сумочку, он всё ещё стоял у окна. Он так и не обернулся. Не удостоил меня даже взглядом.