Динь. Двери открылись на нашем этаже. Он вышел первым и, уже направляясь к своему кабинету, бросил через плечо, не оборачиваясь, так, что его слова ударили меня в спину:

— Вы интереснее, чем кажетесь, Верескова.

Дверь его кабинета захлопнулась.

Я осталась стоять в пустой приёмной, оглушённая этой фразой. Это не было комплиментом. Это не было похвалой. Это был вердикт. Признание того, что под оболочкой «сбойной функции» он разглядел что-то ещё. Что-то, что привлекло его внимание. Это была одновременно и пощёчина, и награда.

И в этот момент я поняла, что напряжение между нами не исчезло. Оно не разрешилось. Оно просто перешло в новое, более опасное качество, став почти осязаемым, как натянутая до предела стальная струна. И я с ужасом и запретным восторгом ждала, когда она лопнет.

Часы на моём мониторе показывали почти девять вечера. За огромными панорамными окнами офиса город уже давно зажёг свои огни, превратившись в россыпь далёких, холодных, равнодушных бриллиантов. Внутри же, в этой стеклянной башне, царила густая, почти вязкая тишина, нарушаемая лишь утробным гудением серверов в подсобке и почти бесшумным щелчком наших клавиатур, похожим на тиканье детонатора. Все ушли домой несколько часов назад. Остались только мы, запертые в коконе из стекла, бетона и неонового света.

Срочный проект — слияние данных для нового инвестиционного раунда — оказался той самой безупречной, уважительной причиной, которая позволила ему задержать меня. «Верескова, это не займёт много времени, конечно, вам будут оплачены сверхурочные», — бросил он в шесть вечера, и я, разумеется, согласилась. Я бы согласилась, даже если бы он попросил меня пересчитать все звёзды на ночном небе.

Но время шло, а мы всё сидели в его кабинете, склонившись над одним огромным монитором. Я — на придвинутом стуле, он — в своём массивном кожаном кресле-троне. Между нами было не больше тридцати сантиметров. Тридцать сантиметров пустоты, которая гудела и вибрировала, как оголённый высоковольтный провод. Я чувствовала обжигающее тепло, исходившее от его плеча, и ловила себя на том, что неосознанно дышу в такт с ним. Вдох. Выдох. Воздух был пропитан запахом его парфюма, теперь того самого, который окружил нас в тот самый день в лифте — терпким, древесным, с нотками чего-то холодного, как металл после дождя. Запах, который уже стал частью моего подсознания.

— Верескова, — выронил он неожиданно тихо, — я знаю, не могу вас об этом просить. Как вы отнесётесь к тому, что мы с вами перенесём работу в мой домашний кабинет? Там будет комфортнее, проще будет отвезти вас домой потом. Неизвестно, сколько ещё мы здесь проторчим...

Конечно, я согласилась. Мне было интересно, чем и как живёт этот загадочный человек, чувства к которому поселились в моей душе.

Мы ехали минут двадцать, благо, пробок на дороге не оказалось. В это время я продолжала клацать очень важные дела в планшете. Хотя, зачем обманывать, я украдкой глядела на него и совершенно забывала о работе. Поднялись на верхний этаж новостройки мы быстро, расположились в идеальном минималистичном кабинете. Экскурсию по квартире, конечно, никто не проводил.

Он не повышал голоса, не отчитывал за то, какой мизер я сделала во время поездки. Он говорил тихо, почти вкрадчиво, отдавая короткие, чёткие команды, и его низкий голос вибрировал прямо у моего уха, заставляя кожу покрываться мурашками.

— Откройте сводную по третьему кварталу. Мне нужен показатель оттока.

— Сравните с этим графиком. Видите расхождение?

— Перенесите данные в итоговый документ. Форматирование должно быть идеальным.

Идеальным. Его любимое слово. Его бог.

Верескова, ассистент, пыталась сосредоточиться. Она была безупречна. Она послушно открывала файлы, копировала цифры, выравнивала столбцы. Её пальцы летали над клавиатурой, ум был ясным и холодным. Она была хорошей, исполнительной, предсказуемой функцией.

Но Мотылёк, та, что жила под офисной блузкой, видела совершенно другое. Она видела, как свет от настольной лампы выхватывает из полумрака его резкий, хищный профиль, подчёркивает жёсткую линию скул и упрямый изгиб губ. Она видела, как он иногда замирает на долю секунды, его дыхание сбивается, когда я слишком близко наклоняюсь к экрану и мои волосы случайно касаются шершавой ткани его пиджака. Она чувствовала его взгляд, который он изредка бросал на неё — на её шею, на губы, на пальцы на клавиатуре, — когда думал, что я не замечу. Взгляд, в котором не было ничего от начальника. Там было чистое, тёмное, почти голодное любопытство. Да, именно любопытство… верно же?

Накопившаяся за день усталость смешивалась с этим подкожным, нервным, зудящим возбуждением, создавая гремучий коктейль. Голова слегка кружилась. Каждое его слово, каждый жест отзывались во мне глухим, вибрирующим эхом внизу живота. Я была натянутой до предела струной, и он, казалось, с садистским наслаждением проверял её на прочность, касаясь то так, то эдак. И я ощущала себя законченной извращенкой, которая не способна держать свои грязные фантазии при себе.

— Готово, — выдохнула я, откидываясь на спинку хозяйского кресла, в которое меня гостеприимно усадили, и потирая уставшие глаза. Последняя таблица была вставлена. Проект завершён. Повод для моего присутствия иссяк.

— Хорошо, — ровно, почти безразлично ответил он, сохраняя документ. — Нужно распечатать финальную версию.

Я встала. Ноги затекли и не слушались. Я обошла стол, чтобы взять у него флешку с файлом, оказавшись в ловушке — в маленьком, замкнутом пространстве между его креслом и столом. Он тоже поднялся, чтобы протянуть её мне. Мы оказались непростительно, невыносимо близко друг к другу.

Мои пальцы потянулись к маленькому куску пластика. Его рука, державшая флешку, не отстранилась. И мои пальцы коснулись его кожи.

Точка невозврата.

Это был не просто контакт. Это была вспышка, разряд, короткое замыкание. Горячая, плавящая волна ударила мне в кончики пальцев, пронеслась по руке, по плечу и обрушилась вниз по позвоночнику, заставляя всё внутри сжаться в один тугой, пульсирующий узел. Секунда замерла, растянулась в вязкую, густую вечность. Я смотрела на наши соприкоснувшиеся пальцы. Его — длинные, сильные, с ухоженными ногтями, излучающие жар. И мои — тонкие, бледные, холодные и безжизненные на его фоне. И я не отдёрнула руку. Я медленно, дюйм за дюймом, начала поднимать взгляд. От наших пальцев, вверх по его руке, мимо дорогих часов, к напряжённым жилам на его запястье. Выше. К его горлу, где я увидела, как отчаянно бьётся пульс. И, наконец, я встретилась с его глазами.

Он смотрел на меня. Не как на ассистентку, не как на объект исследования. Он смотрел на меня как мужчина на женщину, которой он отчаянно хочет обладать. В его потемневших, почти чёрных глазах, лишённых всякой маски, бушевала буря. Там смешались в огненный вихрь ярость, голод, желание и что-то ещё, что-то совершенно новое — что-то похожее на отчаяние. На капитуляцию.

Он проиграл. В этот самый момент, здесь, в своём королевстве, Ледяной Король проиграл в своей собственной игре. Он потерял контроль.

Я должна была отступить. Пролепетать извинения. Сбежать. Тася Верескова так бы и сделала. Но её влияние становилось всё меньше, она реже подавала голос из своей скорлупы и, кажется, со дня на день должна была исчезнуть. Я была Мотыльком, долетевшим до огня. И этот огонь был прямо передо мной, обжигающий, манящий, смертельно опасный и обещающий высшее наслаждение. Я осталась на месте.

Он не сказал ни слова. Он просто подался вперёд, не ощущая сопротивления, как падающая башня, сокращая последние миллиметры между нами.

Его губы обрушились на мои.

Это не было поцелуем. Это был штурм, захват, акт отчаяния. Удар его губ был твёрдым, почти болезненным. В нём не было ни капли нежности, только недели накопленного напряжения, голода и ярости, вырвавшиеся наружу. Вкус горького кофе на его языке, металлический привкус его напряжения. Одна его рука сжалась на моём затылке, как стальной капкан, зарываясь пальцами в волосы до боли, притягивая меня к себе. Вторая властно легла мне на талию, прижимая моё тело к своему так, что я почувствовала каждый твёрдый мускул под дорогой шершавой тканью.