— Я… я пойду, — прошептала я, давясь слезами.

— Такси ждёт внизу, — отчеканил он, глядя на точку на стекле перед собой.

Не «я провожу». Не «позвони, как доберёшься». Просто факт. Он избавился от меня. Выставил за дверь, как надоевшую вещь.

Я выскользнула из квартиры, не попрощавшись. За спиной тихо щёлкнул замок, отрезая меня от него навсегда.

В лифте я смотрела на своё отражение в зеркальной стене — бледная, растрёпанная девушка с огромными, полными ужаса глазами. Это была не я. Это была какая-то жалкая самозванка.

Я села в такси, назвала свой адрес и только тогда позволила себе заплакать. Слёзы текли беззвучно, обжигая щёки. Город за окном плыл в расфокусе. В сумочке лежал телефон. Тяжёлый, мёртвый камень. Я знала, что должна написать Обсидиану. Признаться. Принять его наказание. Но я не могла. Я не знала, какие слова подобрать, чтобы описать глубину своего падения.

Я была разбита. Разорвана на две части. Одна половина меня горела от унижения, оставленная мужчиной, в которого я успела безнадёжно влюбиться. А вторая — корчилась от вины перед тем единственным, кто видел мою душу. И я не знала, какая из этих болей была сильнее.

Минуты, проведённые в такси, слились в один сплошной, серый кошмар. Слёзы высохли, оставив на коже ледяные, стягивающие дорожки. Я расплатилась с водителем на автомате, но он не взял деньги, сказав, что деньги уже получил, поднялась в свою крохотную съёмную квартиру и заперла за собой дверь на все замки. Здесь, в этом убежище, которое я когда-то считала символом своей свободы, я наконец позволила себе рухнуть.

Я сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Тело дрожало в мелком, неконтролируемом ознобе, хотя в квартире было тепло. Унижение. Горячее, липкое, всепоглощающее. Его холодный голос, его отвернувшаяся спина, его приказ «одевайся» — всё это впечаталось в мой мозг, как клеймо. Он выбросил меня. После того, что между нами было, после того, как я отдала ему самое сокровенное, он просто выставил меня за дверь, как досадное недоразумение.

Но под слоем обиды и боли пульсировало другое, ещё более тёмное и мучительное чувство. Вина.

Я посмотрела на телефон, лежавший на полу рядом со мной. Он казался не просто устройством, а порталом в ад, в который я сама должна была спуститься. Я предала Обсидиана. Моего Наставника. Единственного человека, который видел мою душу, а не только тело. Единственного, кто обещал вести меня, защищать, делать сильнее. И я, глупый, слабый Мотылёк, не устояла перед первым же реальным огнём, который вспыхнул на моём пути. Я сгорела. Я осквернила себя и его доверие.

Прошли часы. Я лежала на кровати, завернувшись в плед, но он не грел. Я смотрела в потолок, и в голове крутились два образа: холодное, презрительное лицо Глеба и воображаемый, тёмный силуэт Обсидиана, ждущего моего отчёта. Я знала, что должна. Это было частью наших правил. Полная откровенность. Я должна была признаться в своём падении.

Мои пальцы дрожали, когда я взяла ноутбук и открыла зашифрованный чат. Курсор мигал на пустой строке, издеваясь над моим малодушием. Что я напишу? Как объяснить то, что я и сама не до конца понимала?

Я печатала и стирала. Снова и снова. Слова казались либо слишком жалкими, либо слишком лживыми. Наконец, отбросив все попытки оправдаться, я написала то, что было сутью моего проступка.

«Хозяин. Я предала вас. Я была слабой и позволила другому человеку коснуться меня. Я отдала ему то, что целиком и полностью принадлежало только вам. Я осквернила себя. Мне нет прощения».

Палец замер над кнопкой «отправить». Это был прыжок в пропасть. Я зажмурилась и нажала. Сообщение улетело. Тишина.

Глеб стоял под иглами душа. Сначала обжигающе горячими, потом — ледяными. Он выкрутил вентиль до упора, заставляя холод проникать в каждую клетку, замораживать кровь, вытеснять всё, что он принёс с собой в эту стерильную белую клетку. Он взял жёсткую щётку с натуральной щетиной и начал тереть кожу. Не мыться. Сдирать. Он скреб плечи, грудь, живот, до красноты, до боли, словно пытался соскоблить с себя не просто запах её кожи — сладковато-мускусный, въевшийся под ногти, — а само воспоминание.

Но оно не смывалось.

Вспышка. Её широко раскрытые, потемневшие от ужаса и возбуждения глаза в свете настольной лампы.

Он тёр сильнее, щётка царапала кожу. Боль была реальной. Чистой. Хорошей.

Вспышка. Звук. Тихий, постыдный треск рвущейся ткани её блузки, а потом — кружева. Звук разрушения чего-то хрупкого и неправильно интимного.

Он надавил так, что щетина оставила на рёбрах белые полосы.

Вспышка. Ощущение. Дрожь её тела под ним, не от холода, а от шока. Тепло её кожи под его ладонями. Гладкая, холодная поверхность стола под её спиной.

И главное — её запах. Запах её волос, когда он зарылся в них лицом, — что-то неуловимо цветочное, невинное. Запах её возбуждения, когда он коснулся её пальцами, — терпкий, солёный, животный.

Он развернулся, подставляя спину под ледяные струи, и с остервенением принялся за лопатки. Но и это не помогло. Потому что перед глазами встал финальный образ. Тот, который он пытался выжечь из памяти холодом и болью. Её глаза. Наполненные не экстазом, не благодарностью, а тихими, горькими, обиженными слезами, когда всё было кончено. И крошечное, почти незаметное пятно крови на его идеальных, кипенно-белых простынях. Доказательство. Улика. Приговор.

Он выключил воду и вышел из душа, тяжело дыша. Обмотал бёдра полотенцем. Каждый шаг по холодному мраморному полу гулко отдавался в тишине. Квартира была пуста. Слишком пуста. Слишком гулка. Его идеальный, выстроенный мир, его крепость, теперь казался мавзолеем. Он прошёл в гостиную, налил себе стакан ледяной воды из холодильника, осушил его одним глотком, чувствуя, как холод скользит по пищеводу, но не достигает того пожара, что бушевал внутри.

И взял в руки телефон.

Он не просто взял. Он ждал этого. Боялся и жаждал одновременно. Он знал, что она напишет. Вся его система, всё, что он строил годами, было основано на этом знании. Он ждал этого сообщения, как наркоман ждёт дозу.

В тот же миг, словно по его безмолвному приказу, экран загорелся. Одно уведомление. Ник «Мотылёк».

Сердце замерло, а потом ударило в рёбра с силой кулака. Он открыл чат. Адреналин, холодный и злой, ударил в кровь. Читая её сбивчивые, полные самоуничижения, отчаяния строки, Глеб почувствовал, как его сознание раскалывается на две части.

«Система подтверждена», — констатировал холодный, аналитический голос в его голове. Голос Обсидиана. — «Эксперимент успешен. Переменная отреагировала предсказуемо. Она не побежала жаловаться подругам. Она не упивается своей новой „взрослой“ жизнью. Она ползёт ко мне. К своему Повелителю. Каясь в грехе, который я же и спровоцировал».

Он видел, как его взгляд цепляется за ключевые слова в её сообщении. «Предала». «Грязная». «Простите». «Накажите».

«Каждое слово — доказательство,» — продолжал Обсидиан, испытывая тёмное, садистское удовлетворение. — «Эмоциональная привязка установлена. Её душа принадлежит мне. Не её тело, которое я взял силой, а её душа, которая сама пришла просить наказания. Это триумф. Торжество моей системы над хаосом реальности».

Но другая часть его, та, что была Глебом, не слышала этого ледяного триумфа. Эта часть чувствовала. И то, что она чувствовала, было отвратительно. Глеб видел не «переменную». Он снова и снова видел её испуганный вздох, тепло её кожи, уязвимость в её глазах, когда он рвал её одежду. Он видел не просто сообщение от сабмиссива. Он видел плач униженного, растерзанного ребёнка, которого он сам же и растоптал.

«Она пришла к тебе, потому что ты её сломал, и теперь ей больше не к кому идти», — прошептал голос Глеба, полный тупой, ноющей боли и вины. — «Она пишет „простите“, потому что ты заставил её поверить, что это её вина. Она пишет „накажите“, потому что ты внушил ей, что только через боль она может получить прощение».