«Она пришла ко мне, как и должна была,» — отрезал Обсидиан.

«Ты превратился в него. В того, кого ненавидел всю жизнь. В того, кто ломал твою мать, заставляя её верить, что она сама виновата в своей боли. Ты видишь? Ты стал им!» — кричал Глеб.

Он сжал телефон так, что костяшки побелели, а пластик затрещал. На секунду захотелось швырнуть его в панорамное окно, разбить вдребезги, уничтожить этот мост между ним и ею. Уничтожить доказательство своего падения. Но он не мог.

Нужно было действовать. Подавить Глеба. Активировать Обсидиана. Восстановить порядок. Вернуть контроль.

Он заставил себя глубоко вдохнуть. Выдохнуть. Лицо снова превратилось в ледяную маску. Война внутри закончилась. Обсидиан победил.

Его пальцы зависли над экраном. На одно короткое, предательское мгновение он начал печатать: «Тася, п…»

Он тут же стёр это с приступом тошноты и отвращения к собственной слабости. Это хаос. Это эмоции. Это то, что он выжигал из себя калёным железом.

Теперь его пальцы двигались холодно, быстро, отстранённо. Как у хирурга. Каждое слово было не для неё. Оно было для него. Прут в клетке, в которую он снова загонял слабого, мечущегося Глеба.

«Контроль». Основа всего. То, что было утеряно. То, что будет восстановлено.

Он набрал: Контроль был утерян.

«Хаос». Враг. Её слёзы, её страх, его собственная ярость и похоть.

Он добавил: Эмоции — это хаос, и ты в нём утонула.

«Предательство». Она думает, что предала меня. Глупая девочка. Нужно перенаправить её вину в правильное русло.

Это не предательство.

«Слабость». Вот истинное имя её греха. И моего тоже. Но её слабость я использую, а свою — уничтожу.

Это слабость.

«Анализ». Решение. Процедура. Возвращение к системе. Никаких чувств, только факты.

Он закончил: И она должна быть проанализирована.

Он перечитал сообщение. Никакой жалости. Никакого сочувствия. Только лёд. Идеальная, отточенная формула, возвращающая их обоих в рамки системы. Он нажал «Отправить».

Кнопка утопилась с мягким щелчком. Сообщение ушло.

Он не почувствовал облегчения. Не почувствовал триумфа. Он почувствовал лишь холодную, пустую, оглушительную правоту. Он восстановил систему. Он снова стал Обсидианом.

Но цена этой победы была высока. Он опустил телефон и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна. Оттуда на него смотрел незнакомец с ледяными глазами. Человек исчез. Осталась только функция. И пустота в его идеальной, гулкой квартире стала абсолютной.

Я увидела, что он в сети. Увидела, что он печатает. Моё сердце остановилось, а потом забилось так сильно, что застучало в ушах. Я ждала гнева, приказа исчезнуть, слов о том, какая я грязная.

Но его ответ был… хуже. Он был холодным, как операционный стол. Он не кричал. Он препарировал. Он назвал это не предательством, а слабостью, и это было ещё унизительнее.

И тут же пришло следующее сообщение.

«Детали. Мне нужны детали. Кто он?»

Я задохнулась. Как я могу ему сказать? «Мой начальник, который меня ненавидит»?

«Что ты чувствовала? Опиши. Каждое ощущение. Каждую эмоцию. Ты позволила ему завладеть не только телом, но и разумом. Я хочу знать, как глубоко проникла эта зараза».

Это была пытка. Изощрённая, садистская пытка. Он заставлял меня заново пережить своё унижение, но уже под его безжалостным взглядом. Он хотел, чтобы я вывернула свою грязную душу наизнанку и положила ему на ладонь.

Слёзы снова хлынули из глаз. Я попыталась что-то напечатать. «Мне стыдно…», «Я не могу…». Но пальцы не слушались.

Я смотрела на экран сквозь пелену слёз, ожидая следующего удара. Но его не было. Индикатор «печатает…» погас. Прошла минута. Две. Пять. Тишина. Я обновила страницу.

Его статус изменился. «Был в сети 5 минут назад».

Он ушёл.

Он задал свои страшные вопросы и просто ушёл, оставив меня одну в этом мучительном ожидании. Он не наказал меня. Не простил. Он просто бросил меня в этой яме вины и стыда, даже не удостоив финального вердикта.

И эта тишина, это безразличие, было самым страшным наказанием из всех. Я осталась одна. Полностью, абсолютно одна, покинутая и человеком, и его тенью, о которой я пока совершенно не знала.

Выходные превратились в безвременье. Суббота и воскресенье слились в один длинный, серый вдох, который я никак не могла выдохнуть. Я не выходила из квартиры. Не отвечала на звонки мамы. Я почти не ела. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась собрать воедино осколки себя. Но они были слишком острыми, и я только резалась об них снова и снова.

Унижение, оставленное Глебом, было физической болью — тупой, ноющей, поселившейся где-то под рёбрами. Но молчание Обсидиана было пыткой для души. Он бросил меня в самый страшный момент, оставив одну наедине с предательством, которое я совершила. Его тишина была вердиктом. Я больше не была его проектом, его Мотыльком. Я была браком. Отходами производства. И от этого осознания хотелось выть.

В воскресенье вечером, глядя на своё бледное, осунувшееся лицо в зеркале, я поняла, что у меня есть только один путь — выживание. Я не могла уволиться. Мне некуда было идти, не на что было жить. Значит, я должна была вернуться в офис. Вернуться в его логово.

И я приняла решение. Если он хочет видеть во мне функцию, он её получит. Идеальную, бесперебойную, безэмоциональную функцию. Я стану невидимкой. Призраком в приёмной. Я буду выполнять свою работу с безупречной точностью, не поднимая глаз, не издавая лишних звуков, не существуя как личность. Я выстрою вокруг себя стену из профессионализма — такую высокую и холодную, чтобы он больше никогда не смог до меня дотронуться. Ни своей яростью, ни своим презрением. Это был мой единственный способ сохранить то немногое, что от меня осталось.

В понедельник я вошла в офис другим человеком. Я надела самое строгое платье, собрала волосы в тугой пучок, нанесла минимум косметики, чтобы скрыть синяки под глазами. Я не улыбалась, не здоровалась с коллегами в лифте. Я просто прошла на своё место, включила компьютер и погрузилась в работу.

Когда он пришёл, я встала, как того требовал протокол.

— Доброе утро, Глеб Андреевич. Ваше расписание на сегодня и утренний кофе, — мой голос был ровным, механическим, лишённым всякой интонации. Я поставила на его стол чашку и папку, не задерживая на нём взгляда ни на долю секунды, и вернулась на своё место.

День прошёл в этой новой, замороженной реальности. Я отвечала на звонки, печатала документы, выполняла его поручения с эффективностью робота. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, буравящий спину. Он наблюдал. Я знала, что он ждёт срыва, слёз, ошибки. Но я не давала ему этого удовлетворения. Я была идеальной. Безупречной. Пустой.

Так прошла неделя. Неделя ледяной, звенящей тишины, нарушаемой лишь стуком клавиатур. Мы почти не разговаривали. Он отдавал приказы по внутренней связи или через мессенджер. Я отвечала на них выполненными задачами. Обсидиан так и не написал. Я перестала проверять форум. Моя двойная жизнь закончилась, оставив после себя выжженную пустыню.

Всё рухнуло в следующий понедельник.

Я снова задержалась, чтобы подготовить документы к его утренней встрече. Все уже ушли. Офис погрузился в вечерний полумрак. Я была так поглощена работой, что не услышала, как он вышел из кабинета. Я почувствовала его, лишь когда он остановился прямо за моей спиной. Я замерла, вцепившись в мышку.

— Хватит, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь.

Я не обернулась.

— Я не понимаю, о чём вы, Глеб Андреевич.

— Хватит этой игры, Верескова. Этого цирка.

— Я просто выполняю свою работу, — мой голос оставался пустым. Я была собой почти довольна. Стена работала.

— Нет, — он не обошёл мой стол и не встал передо мной, загораживая свет от монитора. Он перевернул компьютерное кресло и впился в моё лицо взглядом. Его тень накрыла меня целиком. — Ты не работаешь. Ты демонстрируешь.