Он наклонился, упёрся руками в подлокотники моего кресла по обе стороны от меня, запирая меня в ловушку. Я оказалась лицом к лицу с ним. Его глаза были тёмными, в них плескалась злость.

— Ты думаешь, это меня задевает? Твоя обиженная добродетель? — прошипел он.

— Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, — вырвалось у меня. Голос предательски дрогнул.

— Поздно хотеть покоя, — его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание. — Ты сама этого хотела. Летела на огонь. Или ты забыла?

И он поцеловал меня.

На этот раз в поцелуе не было слепой ярости. Была холодная, осознанная воля. Это был не срыв, а показательная казнь моей отстранённости. Он не требовал, а брал. Властно, безапелляционно, утверждая своё право. Мой мозг кричал «Нет!», моё тело, предав меня, дрогнуло и ответило на его напор. Моя выстроенная за неделю стена рассыпалась в пыль от одного его прикосновения.

Когда он оторвался от моих губ, я тяжело дышала, вцепившись в подлокотники кресла. Слёзы бессилия катились по щекам.

— Завтра. В восемь. У меня, — бросил он, выпрямляясь. — И не смей больше устраивать этот маскарад.

Это не было приглашением. Это был приказ. Я поняла, что у меня нет выбора. Вернее, мой выбор был между ледяной пустотой и этим — унизительным, болезненным, но всё же контактом. И моя измученная душа выбрала второе.

Так это началось. Не было разговоров, признаний или свиданий. Были его короткие приказы в конце рабочего дня. И я приезжала.

Мой первый вечер в его квартире после недели молчания был похож на явку с повинной. Я стояла на пороге, не решаясь войти. Он просто отошёл в сторону, пропуская меня, и закрыл за мной дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Он не сказал ни слова. Просто прошёл вглубь гостиной, залитой холодным светом скрытой подсветки, и остановился у окна, глядя на россыпь ночных огней. Я осталась стоять в прихожей, сжимая ремешок сумки, не зная, что делать, что говорить. Воздух был наэлектризован до предела.

— Подойди, — его голос был тихим, лишённым всякой эмоции, но он ударил меня, как хлыст.

Я медленно, как во сне, пошла на его голос. Мои туфли тихо стучали по полированному каменному полу. Я остановилась в паре шагов за его спиной.

— Сними туфли.

Я замерла. Приказ был простым, но в нём было столько власти. Я неуклюже наклонилась и расстегнула ремешки. Холодный камень обжёг ступни.

— Сумку на пол.

Я подчинилась.

Он медленно обернулся. Его лицо было непроницаемой маской, но глаза… в их глубине горел тёмный, опасный огонь. Он смотрел не на меня — он смотрел сквозь меня, оценивая, взвешивая.

— На колени.

Кровь отхлынула от моего лица. Это не было похоже на страстную игру. Это было похоже на экзекуцию. Мой мозг кричал, что нужно бежать, что это унизительно, неправильно. Но моё тело, предав меня, уже сгибалось. Я опустилась на ледяной пол, чувствуя себя маленькой и совершенно беззащитной. Боль от жёсткой поверхности была отрезвляющей.

— Смотри на меня, Тася, — он впервые за вечер назвал меня по имени, и это прозвучало как касание раскалённого железа.

Я подняла на него глаза. Он подошёл и присел передо мной на корточки, наши лица оказались на одном уровне.

— Ты думала, я позволю тебе спрятаться? — прошептал он, и в его шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Думала, можно просто выключить себя и стать роботом?

Я молчала, боясь дышать.

— Ты — моя. Твои эмоции, твои страхи, твоё тело. Всё это принадлежит мне. Не тебе решать, когда и что чувствовать. Это решаю я. Ты поняла?

Слёзы навернулись на глаза от смеси унижения и странного, извращённого облегчения. Он не выбросил меня. Он злился, потому что я пыталась уйти. Потому что я ему нужна. Мой истерзанный мозг цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку.

— Да, — прошептала я.

— Громче.

— Да. Я поняла, — мой голос дрогнул.

— Хорошо. — Он поднялся и протянул мне руку. — Вставай.

Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сжались с собственнической силой, и он одним движением поднял меня на ноги. Он не отпустил мою руку. Он повёл меня за собой в спальню.

Там царил тот же холодный, стерильный порядок. Он подвёл меня к кровати и толкнул так, что я упала на шёлковое покрывало. А затем начал расстёгивать свою рубашку, не сводя с меня тяжёлого, изучающего взгляда. В его движениях не было страсти — была методичность хирурга, готовящегося к операции.

Он избавился от одежды и навис надо мной.

— Ты хотела огня, Тася, — сказал он, проводя холодной ладонью по моей щеке, по шее, спускаясь ниже, к вырезу платья. — Ты его получила. Но огонь не только светит. Он жжёт. И он подчиняет.

Его руки были повсюду. Не ласкающие, а исследующие, утверждающие право собственности. Он не спрашивал. Он просто брал. Он расстегнул молнию на моём платье, стянул его вместе с бельём одним резким, нетерпеливым движением, оставляя меня совершенно нагой и уязвимой под его взглядом.

— Ты больше не будешь от меня прятаться, — его губы нашли мои. Это снова был не поцелуй, а клеймо. Властный, короткий, не оставляющий сомнений в том, кто здесь главный.

Он целовал мою шею, ключицы, грудь. Его прикосновения были требовательными, почти грубыми, и моё тело отзывалось на них дрожью, в которой смешались страх и первобытное возбуждение. Это не имело ничего общего с нежностью. Это было чистое доминирование, демонстрация силы, которую я сама так отчаянно искала.

— Ты будешь чувствовать только то, что я тебе позволю, — прошептал он, его губы коснулись моего уха. — Ты будешь стонать, когда я прикажу. И кончать, когда я разрешу.

Он вошёл в меня. Без подготовки, одним мощным, глубоким толчком. Я вскрикнула — от неожиданности, от лёгкой боли, от остроты ощущения. Он замер, давая мне привыкнуть, а затем начал двигаться. Ритм был неистовым, почти животным, но при этом абсолютно контролируемым. Это была не потеря себя в страсти, а осознанное, методичное доведение меня до предела.

Я вцепилась в простыни. Мой разум отключился. Осталось только тело, которое послушно отзывалось на каждый его толчок. Я смотрела в его глаза, пытаясь прочесть в них хоть что-то, кроме этой ледяной решимости, и на мгновение, всего на одно мгновение, мне показалось, что я увидела там панику. Тень того же страха, что я видела в лифте. Словно он сам боялся того, что делает, и именно поэтому делал это с такой жестокой методичностью.

— Смотри на меня! — приказал он, когда я попыталась закрыть глаза. — Ты здесь. Со мной. Ты никуда не денешься.

Его рука легла мне на горло, не сжимая, но утверждая контроль. Другая рука нашла мой клитор, и его пальцы начали двигаться в том же безжалостном, точном ритме, что и его бёдра. Мир взорвался. Я была на грани.

— Нет, — прорычал он, заметив это. — Ещё не время.

Он чуть сбавил темп, не давая мне сорваться в пропасть, мучая, растягивая агонию.

— Проси, — приказал он.

— Что?.. — я не понимала, мой мозг плавился.

— Проси разрешения.

Слёзы текли по моим вискам. Это было высшее унижение и высшее освобождение. Я больше не отвечала ни за что.

— Пожалуйста… разрешите… — вырвалось из меня вместе со стоном.

— Хорошая девочка.

Он ускорил движения, и я рухнула в бездну, сотрясаясь в судорогах. Мой крик утонул в его поцелуе. Он кончил почти сразу после меня, с глухим рыком, и на секунду его тело обмякло, придавив меня своим весом. В этот момент он был просто мужчиной. Уставшим. Уязвимым.

Но это продлилось лишь мгновение. Он тут же откатился, встал и, не глядя на меня, прошёл в ванную. Я слышала шум воды.

Когда он вернулся, на нём был халат. Он снова был непроницаем.

— Одевайся, — бросил он, доставая из шкафа свежее полотенце. — Я отвезу тебя домой.

И я поняла. Это и есть наши новые правила. Буря, подчинение, освобождение. А потом — снова стена. Его забота, завёрнутая в приказ. Его желание, прикрытое жестокостью. Я была его тайной, его грехом, его способом сбежать от самого себя. И я согласилась на эту роль. Потому что даже такая искалеченная, болезненная связь была лучше, чем пустота.